Некоторое время они сидели молча, глядя на огонь. Если бы Грон был Соболом, тем самым пятнадцатилетним юношей, каким он виделся окружающим, то, скорее всего, сейчас бы его охватило возмущение. И горячность. Он возмутился бы жестокостью и подлостью Владетеля, заодно осудив и вероломного Батилея, столь жесткими словами, по существу, предавшего свою любовь. Ведь Аздея погибла, убитая жестоким Владетелем, а потому в глазах порывистой и горячей юности была априори невиновна. И даже героична. Ведь она отдала жизнь за любовь, а Батилей выжил. И потому совершенно точно был виновен более погибшей… Но он был Гроном. И хорошо знал людей. Поэтому он ни на мгновение не усомнился в правдивости рассказа Батилея. И в том, что тот давно осудил себя за то, что совершил. Причем сильнее, чем осудил бы его любой, даже самый суровый суд. А потому Батилей имел право на прощение. Тем более что он, Грон, не судья ему.
— И что ты думаешь делать теперь? — тихо спросил Грон спустя некоторое время.
Батилей пожал плечами:
— Просто жить. А что я могу?
Грон понимающе кивнул. А затем задумался о том, что сделал бы в этом случае он. Просто жил бы? Да нет, вряд ли. Однако и бросаться очертя голову в героическую, но безнадежную схватку не стал бы. Ведь, и теперь он знал это совершенно точно, выступая против одного Владетеля, ты выступаешь против всего устоявшегося миропорядка. Смерть — или еще какой-то заметный ущерб — даже одного из них, если это стало бы делом рук обычного человека, нанесла бы такой сильный удар по всему мирозданию, каковым оно выглядело в представлении здешних людей, что ни один из остальных Владетелей не смог бы остаться безучастным. Что однозначно сделало бы всех без исключения Владетелей этого мира врагами смельчака. А это означало схватку, на фоне которой война с Орденом покажется детской забавой. Так что ему пришлось бы изрядно поломать голову и много потрудиться, прежде чем он перешел бы к действию. Ибо изменять мир (а о другом исходе в этом случае вопроса не стояло), не имея
— И что же это за новости?
Батилей обвел рукой стены дома.
— Этот дом теперь наш. Мастре Ганелой предоставил мне кредит на год всего лишь за треть суммы годовых.
Грон усмехнулся. Тридцать три процента годовых при стабильной инфляции в доли процента в год… Лихо. Впрочем, насколько он помнил, для земного Средневековья подобные ставки были вполне в порядке вещей.
— Значит, обустраиваемся здесь надолго.
— Почему бы и нет? — пожал плечами Батилей. — Тем более что и Пург недалеко. Когда окончательно устроимся, съезжу к нему, узнаю, не захочет ли перебраться в Кадигул.
— А не боишься? — осторожно поинтересовался Грон.
С лица Батилея мгновенно исчезла улыбка, он стиснул зубы, так что на скулах налились желваки.
— Надоело боятся, — глухо произнес он, — сколько можно…
Грон отвернулся. Что он мог ему сказать? Он еще слишком мало знал об этом мире, чтобы давать сколько-нибудь достоверный совет. Итак, что он мог сказать? Что беглецу не стоит надолго задерживаться на одном месте? Батилей это знал. Что его преступление, скорее всего, относится к тем, которые не имеют срока давности? Батилей знал и это. Что быть солдатом-наемником или даже владельцем постоялого двора в глуши — это одно, а вращаться в высшем обществе — совершенно другое, ибо на это общество направлено куда как больше глаз? Он не сомневался, что и это не было для Батилея откровением. Тогда что говорить? Просто воздух сотрясти, повторяя уже известное? Глупо.
— А… как так получилось, что Пург уже успел здесь обустроиться, купить или, там, арендовать трактир, а ты только появился? — спросил Грон.
Батилей помрачнел. Видно было, что ему не хочется отвечать на этот вопрос, но все же он нехотя заговорил:
— Ну… я был капитаном личной гвардии эске Нарракота. И он пожаловал мне дворянство. Так что… ну я подумал, что, возможно, мне удастся… — Он оборвал речь, не закончив фразы.
