Человек, сказавший это, был высок, гораздо выше всех кимонцев, которых Бишоп видел прежде. Он был трехметрового роста, наверное. Нет, не трехметрового… Совсем не трехметрового… Он был, по-видимому, не выше высокого человека с Земли. Но он стоял так, что казался очень высоким. И осанка его, и голос — все вместе создавало впечатление, что человек очень высок…
Бишоп подумал, что впервые видит кимонца не первой молодости. У него были седые виски и лицо в морщинах, похожих на морщины старых охотников и моряков, которым приходится щуриться, всматриваясь вдаль.
Когда Бишоп осмотрелся, то при виде комнаты, в которой они с кимонцем стояли, у него перехватило дыхание. Описать ее словами было бы невозможно… он не только видел ее, он ощущал ее всеми чувствами, которыми был наделен. В ней был целый мир, вся вселенная, все, что он когда-либо видел, все его мечты… Казалось, она бесконечно продолжается во времени и пространстве, но вместе с тем это была жилая комната, не лишенная комфорта и уюта.
И все же, когда Бишоп снова поглядел вокруг, он почувствовал простоту, которую не заметил сразу. Жизни претит вычурность. Казалось, что комната и люди, которые жили в ее стенах, — это единое целое. Казалось, что комната изо всех сил старается быть не комнатой, а частью жизни и настолько в этом преуспевает, что становится незаметной.
— Я был против с самого начала, — сказал кимонец. — Теперь я убедился, что был прав. Но дети хотели, чтобы вы…
— Дети?
— Конечно. Я отец Элейн.
Однако он не произнес слова «Элейн». Он назвал другое имя, имя, которое, как говорила Элейн, не мог бы произнести ни один человек с Земли.
— Как ваша рука? — спросил кимонец.
— Ничего, — ответил Бишоп. — Небольшой ожог.
У него было такое ощущение, словно произносил эти слова не он, а кто-то другой, стоявший рядом.
Он не мог бы шевельнуться, даже если бы ему заплатили миллион.
— Надо будет вам помочь, — сказал кимонец. — Побеседуем позже…
— Прошу вас, сэр, об одном, — сказал человек, говоривший за Бишопа. — Отправьте меня в гостиницу.
Он почувствовал, как сразу понял его собеседник, испытывавший к нему сострадание и жалость.
— Конечно, — сказал высокий кимонец. — С вашего позволения, сэр…
Однажды дети захотели иметь собачку — маленького игривого щенка. Их отец сказал, что собачки он им не приобретет, так как с собаками они обращаться не умеют. Но они так просили его, что он наконец притащил домой собаку, прелестного щенка, маленький пушистый шарик с четырьмя нетвердо ступающими лапками.
Дети обращались с ним не так уж плохо. Они были жестоки, как все дети. Они тискали и трепали его; они дергали его за уши и за хвост; они дразнили его. Но щенок не терял жизнерадостности. Он любил играть и, что бы с ним ни делали, льнул к детям. Ему, несомненно, очень льстило общение с умным человеческим родом, родом, который настолько опередил собак по культуре и уму, что сравнивать даже смешно.
Но однажды дети отправились на пикник и к вечеру так устали, что, уходя, забыли щенка.
В этом не было ничего плохого. Дети ведь забывчивы, что с ними ни делай, а щенок — это всего-навсего собака…
— Вы сегодня вернулись очень поздно, сэр, — сказал шкаф.
— Да, — угрюмо откликнулся Бишоп.
— Вы поранились, сэр. Я чувствую.
— Мне обожгло руку.
Одна из дверец шкафа открылась.
— Положите руку сюда, — сказал шкаф. — Я залечу ее в один миг.
Бишоп сунул руку в отделение шкафа. Он почувствовал какие-то осторожные прикосновения.
— Ожог несерьезный, сэр, — сказал шкаф, — но, я думаю, болезненный.
«Мы игрушки, — подумал Бишоп. — Гостиница — это домик для кукол… или собачья конура. Это нескладная хижина, подобная тем, какие сооружаются на Земле ребятишками из старых ящиков, дощечек. По сравнению с комнатой кимонца это просто лачуга, хотя, впрочем, лачуга роскошная. Для людей с Земли она годится, вполне годится, но это все же лачуга. А кто же мы? Кто мы? Игрушки для детишек. Кимонские щенята. Импортные щенята».
— Простите, сэр, — сказал шкаф. — Вы не щенята.
— Что?
— Еще раз прошу прощения, сэр. Мне не следовало этого говорить… но мне не хотелось бы, чтобы вы думали…
— Если мы не комнатные собачки, то кто же мы?
— Извините, сэр. Я сказал это невольно, уверяю вас. Мне не следовало бы…
— Вы ничего не делаете без расчета, — с горечью сказал Бишоп. — Вы и все они. Потому что вы один из них. Вы сказали это только потому, что так хотели они.
— Я уверяю вас, что вы ошибаетесь.
— Естественно, вы всё будете отрицать, — сказал Бишоп. — Продолжайте выполнять свои обязанности. Вы еще не сказали всего, что вам велено сообщить мне. Продолжайте.
— Для меня не важно, что вы думаете, — сказал шкаф. — Но если бы вы думали о себе как о товарищах по детским играм…
— Час от часу не легче, — сказал Бишоп.
— То это было бы бесконечно лучше, — продолжал шкаф, — чем думать о себе как о щенках.
— И на какую же мысль они хотят меня натолкнуть?
— Им все равно, — сказал шкаф. — Все зависит от вас самих. Я высказываю только предположение, сэр.
Хорошо; значит, это только предположение. Хорошо; значит, они товарищи по детским играм, а не домашние собачки.
