— Вы забыли, — заметил капеллан, — что все мы умрем, а к отправке новых экспедиций на смену поголовно погибшим относятся с большой неохотой.
— А вы, — возразил Уоррен, — забыли о чуде.
Основательно покопавшись в папке с бесчисленным количеством копий отчетов предшественников, Уоррен нашел нужный — отчет психолога, принимавшего участие в третьей экспедиции на Ландро, — и углубился в чтение.
— Бред сивой кобылы, — наконец бросил он, припечатав бумаги кулаком.
— Я мог бы сказать тебе об этом, даже не читая, — заявил Буян. — Нет ничего такого, что хоть один сопливый молокосос мог бы рассказать бывалому ветерану вроде меня об этих абр… абер… абор…
— Аборигенах, — подсказал Уоррен.
— Вот именно. Это самое слово и вертелось у меня на языке.
— Тут говорится, — сообщил Уоррен, — что у туземцев Ландро сильно развито чувство собственного достоинства, что оно очень тонко настроено — именно так он выразился — и существует тщательно разработанный кодекс чести в отношениях между собой.
Буян фыркнул и потянулся за бутылкой. Сделав глоток, он с беспокойством взболтнул остаток содержимого и поинтересовался:
— А ты уверен, что у тебя больше ничего на этот счет?
— Тебе лучше знать, — отрезал Уоррен.
— Это утешает, — покачал головой Буян, — очень утешает.
— Тут говорится, — вел дальше Уоррен, — что у них есть система взаимоотношений, соответствующая этикету, хотя и на довольно примитивном уровне.
— Ничего не могу сказать про соответствующие эти-как-там, но место насчет кодекса чести мне не по нраву. Да эти грязные скоты у покойника с глаз монетку стибрят! Я всегда держу лопату под рукой, и если хоть один высунет нос…
— В отчете этот вопрос рассмотрен весьма тщательно и занудно. Тут это объясняется.
— Да нечего тут объяснять! — стоял на своем Буян. — Ежели им чего приглянется, так они прошмыгнут по-тихому и утащат.
— Тут сказано, что это все равно что красть у богача, — пояснил Уоррен. — Как ребенок, повстречавший поле с миллионом арбузов, не видит греха в том, чтобы взять один-единственный арбузик из миллиона.
— У нас нет миллиона арбузов.
— Это просто аналогия. Наше снаряжение кажется этим лилипутам миллионом арбузов.
— Как бы там ни было, — возмутился Буян, — лучше им держаться подальше от кухни…
— Заткнись, — грубо оборвал Уоррен. — Я позвал тебя, чтобы поговорить по делу, а ты лишь хлещешь мое виски да разглагольствуешь о кухне.
— Ладно уж, ладно тебе. И чего же ты хотел спросить?
— Как у нас насчет контакта с туземцами?
— Какой контакт, ежели их не сыщешь днем с огнем? Когда они не нужны — их тут как грязи, а как понадобились — ни слуху ни духу!
— Будто знают, что нужны нам.
— Да откуда ж им знать?
— Понятия не имею, — пожал плечами Уоррен. — Просто ощущение такое.
— А как ты заставишь их говорить, ежели найдешь? — поинтересовался Буян.
— Подкупом. Взятками. Предложу им все, что только пожелают.
— Не годится, — покачал головой кок. — Они ведь знают, что надо просто хорошенько выждать — и все придет к ним в руки само, так что и просить незачем. У меня есть способ получше.
— Твой способ тоже не годится.
— В общем, ты попусту теряешь время. Нет у них никакого лекарства. Это просто адеп… адап… адепт…
— Адаптация.
— Точно. Это самое слово вертелось у меня на языке.
Буян подхватил бутылку, взболтнул ее, большим пальцем примерил уровень содержимого, а затем единым духом вдруг опорожнил ее и стремительно встал:
— Ладно, надо сварганить чего-нибудь удобоваримого. А ты тут сиди и ворочай мозгами.
Прислушиваясь к его удаляющимся шагам, Уоррен продолжал спокойно сидеть на своем месте.
«Надежды, конечно, никакой, — думал он. — Мне следовало знать об этом с самого начала, но я все же отодвинул эту мысль на задворки сознания, загородил ее болтовней о чудесах и надеждами на хранящийся у туземцев ответ. А ведь легче рассчитывать на чудо, чем на мифическое лекарство или знания туземцев. Да откуда же этим малюткам с совиными глазами знать медицину, если они не имеют понятия даже об одежде, до сих пор пользуются грубо сработанными каменными ножами и с величайшими трудами разжигают огонь, высекая искры ударами камня о камень?
Мы все умрем, все двадцать пять человек, а вслед за тем в лагерь открыто, не таясь и не крадучись, явятся малорослые лупоглазые туземцы и обберут все до ниточки».
Первым занемог Коллинз. Умирал он тяжко, как и все жертвы специфического вируса планеты Ландро. А незадолго до его смерти слег Пибоди: его мучила предшествующая болезни разрывающая голову тупая боль. А потом болезнь начала косить людей направо и налево. Сперва они вскрикивали и стонали в бреду, потом затихали и лежали как мертвые, за много дней до настоящей смерти, а внутренний огонь пожирал их, будто выползший из здешних пустошей изголодавшийся хищник.
