— Да, — согласился робот. — Может, и нельзя.
А ведь именно это когда-то утверждал человек. Нельзя увидеть призрака, нельзя увидеть дух, но ты его чувствуешь, когда он рядом. Из накрепко закрученного тобой крана капает вода, и снаружи по оконному стеклу скребут когти, и в ночной мгле отчего-то воют собаки, и на снегу нет следов.
И тут по стеклу царапнули когти.
Джошуа вскочил и застыл, словно обернулся статуей собаки: лапа поднята, губы растянуты в рыке. Икебод привстал на корточки — слушает, ждет.
Царапанье повторилось.
— Открой дверь, — велел Дженкинс Икебоду. — Кто-то хочет войти.
В напряженном молчании Икебод пересек комнату. Едва дверь со скрипом приотворилась, через порог шмыгнуло серое пятно. Белка метнулась к Дженкинсу и запрыгнула ему на колени.
— В чем дело, Пухляк? — спросил Дженкинс.
Джошуа сел и расслабил губы, спрятав за ними клыки. У Икебода на металлическом лице появилась глуповатая ухмылка.
— Я свидетель! — пропищал Пухляк. — Я видел, как он убил малиновку. Метательным прутиком! Только перья полетели! И лист в крови!
— Не части, — мягко произнес Дженкинс. — Ты слишком взволнован. Успокойся и расскажи толком, что случилось. Ты видел, как кто-то убил малиновку?
Пухляк со свистом втянул воздух и проговорил, дробно стуча зубами:
— Это Питер.
— Питер?
— Питер, вебстер.
— Ты видел, как он метнул прутик?
— Да, с помощью другой палки. Привязал бечевку к ее концам, натянул бечевку, палка согнулась…
— Все понятно, — сказал Дженкинс.
— Все понятно? Ты знаешь, что это такое?
— Да, я знаю, что это такое, — ответил Дженкинс. — Это лук и стрела.
И оттого, как он это произнес, комната сделалась вдруг слишком большой, пустой и тихой, а стук ветки в оконное стекло показался глухим далеким голосом, жалобной и напрасной мольбой о помощи.
— Лук и стрела? — переспросил наконец Джошуа. — Что такое лук и стрела?
«А действительно, — подумал Дженкинс, — что такое лук и стрела?
Это начало конца. Это извилистая тропка, которой суждено расшириться в дорогу ревущей войны.
Это игрушка. Это оружие. Это торжество человеческой изобретательности.
Это коротенький первый шажок к атомной бомбе. Это символ прежнего образа жизни.
И это строчка из колыбельной песенки:
Это то, что было забыто. Это то, что сейчас вспомнилось вновь. Это то, чего я боялся».
Он выпрямил спину, медленно встал с кресла.
— Икебод, мне без тебя не справиться.
— А что делать? — спросил Икебод. — Только скажи.
— Я хочу надеть новое тело, — сказал Дженкинс. — Нужно, чтобы ты переставил мозговой блок.
Икебод кивнул:
— Не беспокойся, я умею.
В голосе Джошуа вдруг засквозил страх:
— Дженкинс, в чем дело? Что ты задумал?
— Пойду к мутантам, — очень медленно проговорил Дженкинс. — Настало время обратиться к ним за помощью.
Тварь скользила вниз по лесистому склону холма, огибая поляны. В лунном свете она становилась хоть и слабо, но видимой, а это было совсем ни к чему. Она не хотела испортить охоту тем, кто придет следом.
Да, другие придут. Конечно, не валом повалят — на то и тщательный контроль. Это будут мелкие группы, появляющиеся вдалеке друг от друга, чтобы не насторожились обитатели этого восхитительного мира.
Если же дичь насторожится, охоте скоро придет конец.
Тварь припала к земле, пробуя ночную тьму напряженными до дрожи нервами. Распознанные импульсы она каталогизировала своим бритвенно острым умом и аккуратно складировала в памяти.
Кое-что тварь уже знала, а кое-что оставалось для нее непонятным. Но с загадками пусть разбираются другие.
Кроме одной, отчего-то внушавшей страх.
Тварь прижалась к земле плотнее, а плоскую уродливую башку подняла и распрямила. И прекратила ловить любые вибрации ночной жизни, сосредоточившись на существах, которые поднимались на холм.
Их было два, причем не похожих друг на друга. В мозгу у твари зародился рык, передался клокотаньем в горло, и жилистое тело напряглось в жгучем предвкушении, к которому отчего-то примешался низменный страх.
Тварь приподнялась над землей лишь самую малость и заскользила вниз по склону, рассчитав маршрут так, чтобы оказаться у двух существ на пути.
Дженкинс снова был молод и силен. И проворен — как телом, так и разумом. Он легко шагал по овеваемым ветром, заливаемым лунным светом холмам. Без труда улавливал разговоры листьев, сонный птичий щебет и многие другие звуки.
«Да, что ни говори, это безупречное тело, — заключил он. — Хоть кувалдой по нему лупи, даже царапины не останется, и ржавчина ему неведома. И это еще не все.
Вот уж не думал, что однажды мне станет не все равно, в каком теле жить. Никогда не задавался вопросом, как сильно износилось старое. Оно ведь изначально было ущербным — хоть и лучшим из тех, что производились в тогдашние времена. Ох и далеко же шагнула техника, если она способна на такие чудеса.
