Ладонь сжимается в кулак и разжимается вновь, сжимается и разжимается, сжимается и разжимается… Жгут перетягивает несущие жизнь каналы, заставляя вены обиженно набухнуть и на время прекратить игру в прятки. Ещё какое-то время они пытаются сопротивляться, а потом признают поражение. Жгут отпускает жертву. Игла делает своё любимое дело, проникает в запретную зону и, глотнув красной солёной влаги так, что содержимое шприца перекрашивается в аналогичный цвет, выплёвывает героин в кровь…
Героин… Глаза, несмотря на все усилия, безнадёжно закрываются, закрываются, закрываются…
Я взлетел вверх и теперь из угла комнаты с интересом наблюдал, как моё собственное тело безжизненно сидит в кресле, запрокинув назад голову. Взлетел не произвольно, а так, словно являлся наполненным газом резиновым шариком. До этого в реальном времени выходить из первого тела получалось лишь однажды, в Париже, когда в драбодан пьяный пытался спорить с таксистом. Тогда всё закончилось психушкой. Чем закончится сейчас?
А всё же интересно…. Илья также сидит уколотый, кому-то улыбается. Серёга вошёл в комнату, посмотрел на всё это, покачал головой и недовольный вышел. Олег Хохол «общается» с Ильёй.
Легко. Хорошо. Приятно. Завис, точно облако, под потолком и глаза таращу. Решил оттолкнуться от стены, но рука неожиданно прошла насквозь. Ба… Так моё тело совсем не такое, как в режиме сновидения. Никакой силы, никакой уверенности, только лёгкость и глобальный пофигизм.
Отлетел к другой стене, но, вместо того, чтобы затормозить, пролетел насквозь. И пацаны меня не видят…
И вдруг Олег подскочил к моему первому телу, за ним другие. Лицо, точно маска, белое, а губы синие. Олег тормошит меня, потом куда-то убегает. Фёдор перетаскивает тело на диван и неумело пытается сделать искусственное дыхание. Возвращается Олег, в руках у него шприц с какой-то жидкостью. Он ловит мои вены, но это удаётся лишь с третьей попытки. Что за жидкость? И ведь проснуться нельзя, другая ситуация.
Подлетаю поближе, и в этот момент бывший боксёр из Прибалтики Фёдор лупит меня по носу. Не меня, конечно, а моё тело, точно куль, безжизненно валяющееся на диване. Слышу, он объясняет, что обязательно должна пойти кровь, чтобы возобновилось кровообращение. Наносит ещё удар, и кровь, наконец, выливается на губы и подбородок.
А ведь могло закончиться летальным исходом…
Открыл глаза и уставился в тот самый верхний угол комнаты, откуда смотрел сегодня ночью на беспомощного себя. В помещении больше никого не было. Январское солнце тускло пробивалось через закрытые ставнями окна. Часы показывали без пяти девять.
Умылся и спустился во двор, где Олег с Фёдором жарили на огне мясо. Когда подошёл, Фёдор недовольно приподнял голову, а Олег с усмешкой спросил:
— Помнишь, хоть, что ночью было?
— Смутно, — опустился на стул и уставился на огонь.
— У тебя передозировка была, — пробурчал Фёдор. — Еле откачали. Я перепугался, похороны-то, знаешь, какие в Испании дорогие.
— Хорошо вовремя заметили, — продолжил украинец. — Я тёплой воды в тебя полный шприц вкачал, а Федя нос разбил. А так бы, хана…
Я посидел, покрутил головой и взял в руку кусок мяса:
— Спасибо, пацаны. Зато теперь точно знаю, что наркотики — говно… Ладно, пойду встречу дядьку одного, со мной сидел, сегодня выходит.
Ехать было недалеко. Всего пару станций на метро. Перепрыгнул, не платя деньги, через «самооткрывающиеся ворота» (не знаю, как правильно они называются), и, спустившись вниз, заскочил в вагон. Вроде, успевал.
Когда вновь поднялся на поверхность, не сразу сориентировался, где находится помещение временного содержания задержанных, пока не заметил стоявший возле высоких железных ворот автомобиль с французскими номерами. Стараясь оставаться незамеченным, присел на лавочку. Отсюда были хорошо видны и ворота, и машина.
Арестованный вышел на улицу спустя ровно трое суток, минута в минуту. Пунктуальный народ — испанские полицейские. Двери автомобиля разом открылись, и навстречу Дановичу вышли Марат и другие мужчины, которых я раньше не видел. Как же встречали они Саныча… Радость-то была не поддельной, точно он не три дня в тюрьме сидел, а минимум три года. И в глазах не заискивание перед шефом читалось, а нормальные человеческие чувства. Искренно. По-настоящему.
Я поднялся с лавки и стоял, не решаясь подойти, опершись о спинку. Заметит, нет?
Саныч заметил и просто махнул рукой, мол: «Иди сюда, чего там торчишь?»
— Марат, помнишь Андрюху? — он пожал руку и кивнул головой. — По Парижу ещё. Ты его как-то разыграл, в тот чёртов ресторан с мулькой отправил. Вспомнил? Мы с ним здесь встретились, два дня в одной камере торчали.
— А в Испании как оказался? — вспомнил Марат.
— Судьба забросила, — ответил за меня Данович. — Ладно, поехали. И ты тоже с нами, — махнул он мне головой. — Сейчас в гостинице быстро душ приму, и отметим освобождение. Там, при отеле, ресторан ведь есть? — повернулся к одному из сопровождающих. — Ну, значит, в нём и посидим.