Над железной сеткой, служащей крышей дворика, послышалось хлопанье крыльев. Хлопанье неожиданное и громкое. Мы разом подняли головы, провожая взглядом стайку голубей. Серых голубей. Тюремных. Птиц, добровольно избравших своим местом жительства неприглядную запертость мрачного учреждения. Впрочем, мрачного только для его бескрылых обитателей. Голуби, голуби… Какая мне разница, присутствует ли несоответствие устремлений во всей этой куче птичьего помёта? Каждый живёт своей жизнью.
— Рома, ты рад увидеть здесь родных воронежских голубей?
— Ага, сразу видно, родные птички, воронежские, — он брезгливо смахнул с плеча «подарок с неба», каплю вязкой белой массы. — Точно попали, снайперы…
— Значит, про Хазара ничего не слышал?
— Андрюха, ты такие вопросы задаёшь… Можно разное подумать…
— Можно, если голова не варит, — я обернулся к открывающейся и грохочущей фрезе. — А вот и за нами пришли. Всё, нагулялись…
— Командир, — мой коллега посмотрел на мента и развёл руки в стороны. — Что так быстро? Ещё есть время!
— Пошли, пошли, — вертухай зевнул и пропустил нас в коридор. — Завтра догуляешь.
Назавтра на прогулку вышли все, кроме Бертника. Коридорный покачал головой и преградил путь дубинкой:
— Одного оставлять не положено. Или все идите, или пусть ещё кто-нибудь тормознётся.
— Да он спит, что с ним случится-то? — Барон как всегда округлил глаза.
— Не положено.
— Володька, пошли гулять, — Макар повернулся к шконке, на которой лежал оставшийся подследственный, — а то всех не выпустят.
— Ладно, идите, сегодня останусь, — я вернулся в камеру. — Один раз не проветрюсь, ничего страшного не произойдёт.
Коридорный выпустил народ и закрыл дверь. Я снял телогрейку, завалился на шконку Барона и вытянул ноги. Мы лежали с Бертником, голова к голове. Он, видимо, уже не спал, разбуженный шумом. Как бы подтверждая мои догадки, Владимир заговорил со своим характерным пришепётыванием:
— Что гулять-то не пошёл?
— Мент тебя одного оставлять побоялся.
— Это кто сегодня дежурит? Всегда оставляли, а тут побоялся… Правильный слишком, что ли? Или новый какой?
— Не знаю. Говорит, что не положено, — я подложил руки под голову, а правой ногой упёрся в верхнюю шконку. — Вроде, я его уже раньше видел.
— Не положено, — усмехнулся Бертник. — Если бы делали только то, что положено, они бы все голодными ходили. А так многие из ментов неплохо навариваются. На заводе если бы работали, меньше бы имели. Значительно меньше, — Владимир встал, сходил на дальняк, затем вернулся и опять улёгся на свою шконку. Улёгся поверх одеяла, не разбирая постель.
— Слушай, ты случайно в психушке не лежал?
— А откуда такие подозрения?
— Да не подозрения, просто можно дурака повалять, сказать, что ты психически не здоров, и раньше лечился. И документы, мол, имеются соответствующие. Ты ведь не воронежский, проверить трудно. Соображаешь, о чём я? Только диагноз нужно придумать.
— Психопатия подойдёт?
— А почему нет? — Владимир рывком приподнялся, сел и свесил ноги. — Хотя, психопатия не та статья, чтобы совсем спрыгнуть, но попробовать можно. Тебе закосматить нужно, закосить под дурака. Скажи следователю, что совершил преступление в состоянии психической неуравновешенности. Пусть назначит обследование. Может быть, на вольную больницу уйдёшь. Всё лучше, чем в тюрьме.
— Закосматить, — я перевернулся на живот и посмотрел на собеседника. — Что, считаешь, стоящее дело?
— Конечно стоящее. Хотя… — он поморщился, — хотя у тебя статья и так не серьёзная. Вот мне бы, с моей делюгой, закосматить, это да… Только у меня не получится. Попробуй ты. Не уйдёшь на больничку, так хоть на диете посидишь. Может быть, в дур-хату переведут.
— Куда?
— В дур-хату. Там всех, кто косматит, собирают. Цирк, а не камера. Некоторые даже дерьмо своё жрут, чтоб только их больными признали. Но это в основном по тяжким статьям — убийцы, насильники… — Бертник опять улёгся на шконку. — В общем, решай сам. Всё какое-то занятие, один хрен, делать нечего.
— Да уж, нечего… — я всё так же лежал на животе и смотрел на бритую голову сокамерника. — Я вот что хотел у тебя спросить. Ты зачем Ромку с Андрюхой стравливаешь?
— Я стравливаю?
— Я вчера с Романом говорил. Он-то действительно ведётся, не сегодня-завтра с кулаками кинется. Тебе это надо?
Бертник лежал некоторое время, не отвечая, затем также перевернулся на живот и поглядел глаза в глаза:
— А тебе какое дело? Ты-то что беспокоишься? — желтизна вставных зубов превратилась в сияющий оскал, пришепётывание разродилось шипением. — Тебя лично кто-нибудь трогает? Ты думаешь, заехал, приняли хорошо, так что-то из себя представляешь? Ты поспрашивай, как в другие хаты заезжают — месяцами угла своего найти не могут. Расчувствовался… Да если бы не я, где бы ты сейчас был?
— Благодарю, благодетель, — я не имел золотых зубов, да и просто клыки не стал показывать. — Я-то другое спрашиваю, зачем тебе это нужно?