– Что делается на улице – это уму непостижимо. Хамья столько, что пройти нельзя. Как, – говорит, – ужасно, что в таких варварских руках будет судьба России. А к этому идет, потому что мы против них буквально маленькая горсточка. Стоит выйти на улицу, и вы в этом убедитесь.
Тут он увидел меня и закашлялся.
Нина Викторовна говорит:
– Я с этой представительницей народа целый час бьюсь. Но она уперлась на своем как баран. Ей милей, видите ли, уличная шантрапа, чем порядочная жизнь в высшем обществе. И, главное, она еще осмеливается мне возражать и вступать со мной в пререкания, как будто мы вместе с ней находимся на одной ступени жизни.
Тут ротмистр Цветаев сказал фразу, которую я поняла только через десять лет. Он сказал:
– Вот когда нам приходит возмездие от народа. Наши деды ели виноград, а у нас оскомина.
Юра Бунаков вскочил со своего дивана, и я удивилась, что в нем может кипеть такая злоба. Он сказал:
– Но ведь мы же не отдадим свои права без борьбы?
Ротмистр воскликнул:
– Мы будем драться до последней капли крови. Никакое соглашение тут невозможно, потому что сталкиваются два мира между собой. И то, что сейчас происходит, – это пустяки по сравнению с тем, что будет.
Нина Викторовна мне сказала:
– Аннушка, уйдите отсюда, нам не до вас.
И вот я в этот день, приготовив обед, поспешила в оргбюро.
В оргбюро уже все слышали обо мне. Мне там сказали: «Ты, Касьянова, пойдешь у нас агитатором. Ты будешь ходить среди масс и агитировать за профсоюзы. Ты революцию поняла именно так, как следует».
И тогда я спросила, со всей наивностью:
– Можно ли мне от барыни уйти?
И тут все засмеялись и сказали:
– Можно и даже нужно.
И вот я прибежала домой, сложила вещи и сказала: «Я ухожу».
Что было – это описать нет возможности. Но я выдержала бурю. И тогда баронесса, не заходя на кухню, швырнула мне паспорт. Но денег, почти за месяц, она мне не отдала.
Я хотела с ней об этом спорить, но как раз так случилось, что с фронта приехал сам генерал Дубасов. Я думала, что это здоровый, бородатый генерал, вроде бульдога. Но он оказался удивительно худеньким и маленьким. И он там в комнате все время что-то кудахтал. Он был недоволен и выражал свои взгляды на Юрочку Бунакова. Он приревновал Нину Викторовну. Но та вела себя удивительно нахально. Денщики мне сказали, что она нипочем не захотела отказать от дома Юрочке. И генералу, который обожал Нину Викторовну, пришлось смириться. В довершение всего пришедшие офицеры начали распространяться про революцию, и у них там поднялись горячие политические споры.
В общем, я не стала туда к ним соваться насчет своих денег. А просто пошла в оргбюро и получила там назначение. Мне там дали немного денег и отвели комнату. И мы условились относительно моей работы.
Я горячо принялась за эту работу. Тут мне все было интересно и занимательно. Новый мир стал открываться передо мной. Я только тогда поняла, как я жила и как весь народ жил. И как мы все находились в кабале и сами, по своей слепоте, не замечали этого.
И вот тут, как я уже говорила, движимая ненавистью, я и поехала в деревню для переговоров с кулаком Деевым.
И эта поездка мне многое объяснила. Она мне объяснила, что, кроме этой революции, может быть еще другая, народная революция, направленная против буржуазии и дворянства.
И я, вернувшись, еще с большей энергией стала работать для революции.
Я как агитатор ходила по домам и там устраивала общие собрания домашних работниц, сиделок, нянек и санитарок.
Я им произносила пламенные речи и убеждала их вступить в профсоюз для планомерной борьбы со всякого сорта эксплуататорами, за грош выжимающими масло из трудящихся.
Почти всюду меня принимали хорошо, но в некоторых местах меня хотели даже побить за слишком левые слова.
А когда были выборы по рабочим кварталам, то меня, как представительницу от домашней прислуги, выбрали в горсовет.
А в горсовете в это время были и генералы, и большевики, и меньшевики – все вместе.
И когда я туда пришла, мне там сказали:
– Примыкайте к какому-нибудь крылу. Вы кто будете?
Тут некоторые ребята из профсоюза мне говорят:
– Поскольку мы тебя, Аннушка, знаем, тебе наибольше всего к лицу подходит партия большевиков, – примыкай к этому крылу.
И я так и сделала.
И вот осенью у нас в Киеве начались выборы на съезд, который должен был состояться в Ленинграде.
Меня, как активную работницу, выбрали на этот съезд. И с киевской делегацией я выехала в Ленинград.
Я была этим очень горда. И больше, как об этом съезде, ничего не хотела знать.
Мне перед отъездом из Киева Боровский сделал предложение, но я ему отказала. Он хотел, чтобы я была его женой, он влюбился в меня.
Но мне было не до этого. В довершение всего он мне не особенно нравился. Так что я со спокойной совестью уехала в Ленинград.
А он, я не знаю, куда делся. Я больше его никогда не встречала.
А в Ленинграде нашу делегацию поместили в здании юнкерской школы.
В Ленинград же мы приехали в самые решительные дни.
Это было дня за два до начала съезда.
