– Любовь, Лира, это великое чувство. Человек, который не способен его испытать, никогда не станет великим поэтом. Никогда. Это просто закон, не знающий исключений. Я написал об этом в предисловии. «Лепестки» – это стихи дьявольски одаренной женщины, не ведающей, что она жаждет любви, погибает без нее и при этом бежит от любви.
– Чушь. Дичь, Басов. Гнусь. Ты говоришь, как подслеповатая мышь из костела, как девочка Герда, на взбухшей шарами груди которой гордо реет красный пионерский галстук, цвета менструации. Кстати, о Герде… Дай мне денег.
– А ты зарабатывать на жизнь не пробовала – относительно честным способом?
– Я же поэтесса, Басов, а не белошвейка. Мне не понять гордости бедняков. Неужели ты думаешь, что я буду, как все, горбатиться за презренный металл? И потом: разве я сейчас не заработала?
– Шлюха ты, Лира. Дешевая содержанка.
– Мне наплевать. Пока у меня есть Лира, пока я есть сама у себя, – мне наплевать. Никто мне не указ. Я презираю тех, кто дает мне деньги. Женские чары для того и даны, для того и созданы, чтобы ими пользоваться! Разве нет? Красота – страшная сила. Вот и платите, самцы рогатые.
– Этого хватит, чтобы подавиться на время?
– За деньги, кстати, – отдельное спасибо.
– Не суетись под клиентом. Подожди секунду. Почему ты называешь себя – поэтесса?
– Честно?
– Можешь соврать. Или ты врешь только себе?
– Очень напоминает «баронесса».
– Привет Паскуде.
– Он более щедр, чем ты. И не менее любезен.
Федор Басов долго гулял по ночному городу. Его сопровождало темное небо, в разрезах которого, словно в полыньях, плескались веселые звезды.
4
Федор решил больше не встречаться с Лирой. Но судьба (значит, она все же есть?) распорядилась иначе.
Однажды горячим летним вечером она ворвалась к нему в квартиру (он в это время вешал на стену новое, то есть старинное «зерцало» – строгая бронза окладом и зеркальная гладь изумительного качества, ничего лишнего, – приобретенное по случаю у знакомого антиквара) и с порога заявила:
– Дай мне денег!
Он посмотрел ей в лицо – и почему-то не сказал того, что она вполне заслужила услышать. На что, возможно, нарывалась. Растерянные глаза плохо рифмовались с хамской интонацией.
– Зачем тебе деньги?
– А тебе не все равно? Ведь ты мне ни разу не позвонил. Я для тебя кто? Никто.
– Мне практически – все равно. И ты для меня – никто. Всего лишь талантливая шлюха. Как и моя бывшая жена. Но не скажешь – не получишь денег.
– Хорошо. Заметь, не я начала этот разговор. Я беременна, и мне срочно надо делать аборт.
Бронза, издав густой звук летящего шмеля, зазвенела, соприкоснувшись с бетонной стенкой. Зеркало почему-то не упало, хотя в этом не было бы ничего удивительного: руки перестали слушаться Федора.
– Что ты молчишь? Хочешь спросить, не от Паскуды ли я беременна? Ну, давай, спрашивай. Ты же мужчина – давай, увиливай от собственных грехов. Делай из меня дуру, самаритянин.
– Это не вопрос денег. Но… Ты уверена, что беременна от меня, Настя?
– Сволочь ты, Федор Басов. Ты бездарь. Не поэт!
Лира бросилась то ли к нему, то ли к зеркалу, пришлось мертвой хваткой живого и сильного взять ее за руки и усадить на диван. Странно: в ее сухих кистях совершенно не было знакомой крепости, они были безвольными.
– Почему ты решила, что беременна от меня, Настя?
– Сволочь ты, Басов, сволочь!
Он расчетливо ударил ее по щеке – ровно с такой силой, чтобы пресечь истерику. Ничего личного.
Настя отскочила от него, как ошпаренная электрошоком. Если бы она была кошкой, то из шерсти ее сейчас сыпались бы искры, а хвост торчал бы, как флагшток. Что-то случилось.
– Еще раз тронешь меня – я убью себя. Понял?
Она сказала это просто, тихо и, что сразило Федора наповал, с достоинством баронессы.
– Извини, – сказал Федор. – Я принесу тебе чаю.
– Мне нельзя крепкий чай.
Федор с удивлением посмотрел на нее, она молча отвела глаза.
Разговор был долгим и мучительным. Федор просил ее («у меня к тебе только одна просьба») не делать операцию завтра же. Отложить ее на три дня, и эти три дня пожить у него в доме.
– У меня на раздумья есть только два дня, – сказала Лира.
– Хорошо. Пусть два. Поживи со мной два дня.
– Это ничего не изменит. Я свой выбор сделала. Решение принято.
– Но это и мой ребенок, черт возьми! Я буду его отцом!
Лира расплакалась, закрыла лицо руками – и окончательно превратилась в Настю.
