— Ну, и ладно, — кум перелистнул страницу. — Я вижу, дело у тебя серьёзное. Статья до восьми лет лишения свободы предусматривает. Да… Серьёзное дело, серьёзное… Но мы могли бы помочь тебе. Могли бы. Сам понимаешь — три года и восемь лет — разница большая. И в тюрьме по-разному сидеть можно. Можно и до суда свидание заработать, и передачи почаще получать, и письма на волю и с воли отправлять. Но это между нами, конечно…
— Ну, конечно, — согласился я. — Но ведь Вы, наверное, за просто так ничего этого делать не станете?
— Вот мы и поняли друг друга! — радостно раскинул руки в стороны и широко улыбнулся кум. — Я знал, что мы найдём общий язык.
— Н-да… — и почесал переносицу. — А можно немного подумать? Озадачили вы меня, гражданин старший лейтенант.
— Да чего тут думать, работать надо, — с твёрдостью Маяковского произнёс опер. — Ну, так как?
— Нет, я всё-таки подумаю.
— Ну, что ж… — он щёлкнул пальцами и посмотрел с таким видом, словно хотел сказать: «Моё дело предложить…» — Подумай, подумай… Можешь идти. Пригласи Чернова.
— Вопрос можно?
— Да, конечно.
— Чего это у вас дело Бертникова в стороне ото всех лежит? — кивнул головой на папку с фотографией Владимира.
— Идите… — он недовольно сунул дело в стол, — гражданин Школин.
В конце февраля состоялись суды, сначала у Макара, а следом за ним у Бертника. Первому дали шесть, а второму девять лет строгого режима. И сразу после этого хату стали раскидывать. Первым ушёл на химию Серёга Чернов. Затем перевели в другую хату Барона. Барон в последний раз сходил к «адвокату» и, вернувшись, сообщил, что «теперь точно отправят на зону — досиживать». Однако «досиживать» он переехал на третий этаж в точно такой же тройник… Андрюху забрали на этап, и больше мы о нём ничего не слышали. Бертника, не дав даже, как следует собраться, увели, как потом оказалось, в другой корпус. Телевизор остался в камере…
Пару дней мы оставались в хате вдвоём с Макаром. Юрик, который шесть лет лишения свободы воспринял, как несправедливую меру наказания, почти не разговаривал, лишь молча ходил взад-вперёд по проходу. Мы никак не могли понять, что происходит? Два человека в камере…
Наконец, в один из вечеров фреза открылась, и в хату заехали сразу три новых пассажира. Все из камеры сто тридцать восьмой. Первой из нашего ряда. Странный номер — три-восемь говорил сам за себя. Следующая камера имела порядковый номер сто двадцать три, и чётная восьмёрка на конце номера начальной хаты никак не вписывалась в логический ряд. Странная хата… Странная и со слов новеньких — деда «полосатика», мужичка лет сорока пяти и пацана моего возраста. Три-восемь не имела дорог и выходов на тюрьму, а единственным нормальным человеком, опять же со слов вновь заехавших, в ней оставался православный священник — Отец Сергий или просто Серёга. Это всё, что я успел узнать, потому что, сразу после заезда новых арестантов, кормушка открылась, и коридорный оповестил:
— Школин, с вещами на выход.
— Валерка, куда его? — подбежал к фрезе Макар.
— Переводят, — ответил знакомый мент.
— А в какую камеру?
— Не положено.
— Да ладно ты, заладил — не положено, не положено…
— В сто двадцать третью, скажи, чтоб поторапливался, — и закрыл кормушку.
— В два-три тебя, Андрюха, — Юрик подошёл и помог собрать вещи. — Это рядом, через камеру.
Пару простыней возьми, пару наволочек, одеяло. Там хата общаковая, не помешает. Найдёшь Козыря Андрюху, он раньше тоже здесь сидел, подойдёшь к нему, он с местом поможет. Да я ему сейчас сам отпишу. И передай вот это, — Макар протянул зеркальце и шприц. — Так, что ещё? Чай у тебя есть? Ну и хорошо. Давай сейчас по-быстрому чифирнём моего, свой тебе там пригодится, — Юрик закинул в чифирбак «машину» из параллельных лезвий и быстро приготовил чифир. Затем сунул «машину» мне в вещмешок и окликнул новых сокамерников: — Давайте пацана проводим, чифирнём на дорожку.
Когда заскрипела дверь, и на пороге появились менты, Макар встал и довёл меня до выхода:
— В час добрый, Андрюха. Бог даст, когда-нибудь свидимся, не в такой обстановке.
— В час добрый, Юрик. Пока…
Тяжёлая фреза закрылась, и я в сопровождении охраны двинулся по коридору.
Елагина я искал каждую ночь. Механизм поиска нужных людей в режиме параллельного мировосприятия приходилось изобретать и отрабатывать самостоятельно. Ночь за ночью. Научился находить, а точнее вытягивать в своё сновидение нужных людей. Вначале с трудом, затем, попрактиковавшись, уловил момент контакта. Стал понимать и чувствовать детали, ранее мне не известные…
Людей разделил на нормальных и зомби. Зомби улыбались, разговаривали, но при этом не представляли интереса. Пустые глаза выдавали, что их владелец в данное время не спит и, следовательно, передо мной стояли лишь телесные оболочки их владельцев. Бездушные, безумные.
