– Говорят, прекрасные пляжи на бразильском побережье, и притом совершенно безлюдные, – говорит Жизель. – И можно заскочить в новую столицу. Мне бы так хотелось побывать в Бразилиа.
– Ну нет! – говорит Лоранс. – С меня хватает новых районов на окраинах Парижа, от них просто тоска берет! А тут целый город такой!
– Ты вроде своего отца – пассеистка[6], – говорит Доминика.
– А кто из нас не пассеист? – говорит Жан-Шарль. – В эпоху ракет и автоматики люди сохраняют тот же образ мыслей, что и в девятнадцатом веке.
– Только не я, – говорит Доминика.
– Ты во всем исключение, – говорит Жильбер убежденно (или, скорее, с пафосом: он всегда как бы смотрит на себя со стороны).
– Во всяком случае, рабочие, которые построили город, придерживаются моего мнения: они не пожелали расстаться со своими деревянными домами.
– У них не было выбора, дорогая Лоранс, – говорит Жильбер. – Квартплата им не по средствам.
Его рот округляется в улыбке, точно он извиняется за свое превосходство.
– Бразилиа – это уже вчерашний день, – говорит Дюфрен. – Это архитектура, в которой крыша, дверь, стена, труба существуют самостоятельно. Теперь поиски идут по линии создания синтетического дома, где каждый элемент поливалентен: крыша сливается со стеной и ниспадает в патио.
Лоранс недовольна собой; она сказала глупость, ясное дело. Вот что значит говорить о вещах, которых не знаешь. Не говорите о том, чего не знаете, учила мадемуазель Уше. Но тогда и рта не раскроешь. Она молча слушает, как Жан-Шарль описывает город будущего. Грядущие чудеса, которых он собственными глазами не увидит, почему-то приводят его в восторг. Он пришел в восторг, когда узнал, что человек в наше время на несколько сантиметров выше, чем в Средние века, а средневековый был, в свою очередь, крупнее доисторического. Они с такой страстью ко всему этому относятся, даже завидно. Дюфрен и Жан-Шарль с неослабевающим пылом снова рассуждают о кризисе архитектуры.
– Кредиты найти необходимо, согласен, – говорит Жан-Шарль, – но иными путями. Отказаться от собственной атомной силы – значит выпасть из истории.
Никто не отвечает; в тишине раздается вдохновенный голос Марты:
– Если бы все народы мира согласились на разоружение! Вы читали последнее послание Павла Шестого?
Доминика нетерпеливо обрывает ее:
– Очень авторитетные люди говорили мне, что если война разразится, то не пройдет и двадцати лет, как человечество вновь достигнет современной стадии развития.
Жильбер поднимает голову, ему осталось пристроить всего четыре кусочка:
– Войны не будет, дистанция между капиталистическими и социалистическими странами скоро будет сведена к нулю. Мы перед лицом великой революции двадцатого века – производство сейчас важнее, чем собственность.
«Зачем же тогда тратить столько средств на вооружение?» – думает Лоранс. Но у Жильбера наверняка и на это есть ответ, а у Лоранс нет никакого желания оказаться еще раз посрамленной. К тому же Жан-Шарль уже ответил: без бомбы мы бы выпали из истории. А что это, собственно, значит? Очевидно, это было бы катастрофой; вид у всех подавленный.
Жильбер оборачивается к ней с милой улыбкой:
– Приходите в пятницу. Я хочу, чтоб вы послушали мою новую стереорадиолу «Hi-Fi»[7].
– Такую же, как у Карима и Александра Югославского, – говорит Доминика.
– Истинное чудо, – говорит Жильбер. – Послушаешь – и перестаешь воспринимать музыку обычной радиолы.
– В таком случае я отказываюсь ее слушать, – говорит Лоранс. – Я слишком люблю музыку. – (Ничего подобного. Я сказала это ради красного словца.)
Жан-Шарль очень заинтересован:
– Минимально сколько стоит вся система?
– Моноустановку вы можете получить за триста тысяч старых франков, это минимум, жесткий минимум. Но это не то, совсем-совсем не то.
– А по-настоящему хорошая стоит около миллиона? – спрашивает Дюфрен.
– Послушайте, за хорошую моносистему надо заплатить от шестисот тысяч до миллиона. Я вам советую брать моносистему, а не посредственную стерео. Стоящий многокаскадный усилитель продается за пятьсот тысяч франков.
– Я так и думал: минимум миллион, – говорит Дюфрен со вздохом.
– Есть способы потратить миллион глупее, – говорит Жильбер.
– Если Вернь получит заказ в Русильоне, я сделаю нам подарок, – говорит Жан-Шарль Лоранс. Он поворачивается к Доминике. – Он придумал потрясающий план городка отдыха, который там собираются строить.
– У Верня всегда потрясающие идеи. Но их нечасто осуществляют, – говорит Дюфрен.
– Они будут осуществлены. Вы с ним знакомы? – спрашивает Жан-Шарль у Жильбера. – До чего увлекательно с ним работать; вся мастерская живет в ощущении подъема: чувствуешь себя не исполнителем, а творцом.
– Это самый крупный архитектор своего поколения, – ставит точку Доминика. – Он в крайнем авангарде урбанизма.
– Я предпочитаю все же работать у Монно, – говорит Дюфрен. – Мы не творцы, мы исполнители. Зато больше зарабатываем.
Юбер вынимает трубку изо рта:
– Стоит подумать.
Лоранс встает, улыбается матери:
– Я стащу у тебя несколько далий?
– Конечно.
Марта тоже встает, она отходит вместе с сестрой:
– Ты видела папу в среду? Как он?
