– Бог мой, как же ты еще молод! Просто русские пришли слишком быстро, и мы ничего не смогли вывезти. Ты помнишь наши домашние коллекции? Мы не можем уйти нищими. Поэтому я и сижу здесь, лихорадочно пытаясь восстановить хотя бы часть нашего состояния, чтобы эти болота и грязь мы вспоминали, греясь на каком-нибудь латиноамериканском пляже. Нам нужны деньги, деньги и еще раз деньги.
– Папа, ты говоришь о богатствах. Но из-за какой-то побрякушки убил…
– Мальчик, если со мной что случится, запомни – ты можешь потерять все богатства, потерять все, но обязан сохранить этот медальон. В нем то, что сделает тебя после войны немыслимо богатым человеком. Запомни – только после войны! Пока все не кончится, этим воспользоваться нельзя. Но, кроме нас с тобой, об этом никто не должен знать. А если сохранить не удастся, он должен исчезнуть. То, что там есть, принадлежит только Барковским.
Отец и сын были одеты, причесаны.
– Когда мы вышли, банщика не было!..
– Понял! – кивнул Владислав.
Они медленно пошли к лагерю. Когда отец и сын отошли достаточно далеко, заросли высокой травы зашевелились, и из них вышел невысокий плотный человек с широким лицом. Это был Кравец, помощник Барковского, бывший поручик корпуса охраны пограничья. Он шел к пану командиру с весьма спешным вопросом. Но успел заметить самое начало быстрой драмы. А увидев, счел за благо спрятаться. Так он услышал и весь разговор отца с сыном…
– Любопытно, – пробормотал он едва слышно и поспешил пойти в другую сторону.
Все начиналось прекрасно. Тетка Килина хлопотала, расспрашивала и кормила. Своих детей у нее не было, но добрая половина деревни называла ее бабушкой. Бабы приходили к ней посоветоваться, поделиться, а то и поплакаться.
С появлением Алексея визитов стало больше. А как стало известно, что он рад будет за умеренную плату выполнять заказы, к нему стали приносить старые фотографии, с которых он делал цветные портреты. Понесли и потрескавшиеся иконки – подновить. Порой собиралось несколько человек у Килины в хате или на дворе – смотря где работал, – садились чуть в сторонке, чтобы не мешать, и вполголоса разговаривали о том о сем, посматривая, как это у него ладно все получается.
Заходил Паисий, полюбопытствовал, снова к себе пригласил. Но потом его, как учителя, в город вызвали. Несколько раз был Алфим-скорняк, смотрел, спрашивал. Заходила и Василина…
В общем, многие соседи успели заглянуть к Килине за эти дни. Но дело стояло все так же на месте. О банде никто ничего не знал. Или делали вид, что не знают. Когда Алексей хотя бы вскользь упоминал о бандитах, его приятели детства и их родичи, прежде охочие до разговоров, примолкали, отвечали нехотя, с огромным нежеланием, ссылаясь на то, что чем больше говоришь – тем легче накликать беду. Алексей чувствовал, что дальше расспрашивать действительно нельзя: вовсе разговор прервется. И вновь начинались воспоминания детства, пересуды, переряды, рассказы: у кого как что сложилось и что не сложилось и, как водится, о политике. Здесь уже Алексей старался уйти от ответов.
Не вышел на него за эти дни и связной. Алексей добросовестно носил на шее вместе с крестиком ключ. На это многие обращали внимание. Алексей отшучивался: мол, хочу к этому ключу дом себе подобрать.
Наконец он убедил себя, что мысль, мелькнувшая у него в первый день, – единственно правильная. Человеком Астахова, который мог помочь или хотя бы сообщить что-нибудь конкретное, был Аким. «Дух болот» каким-то образом прознал это и уничтожил его. Значит, связи с Астаховым нет. Когда она появится – неизвестно.
Потом прошел слух, что русские с «болотным духом» столкнулись, своих много потеряли, а тот ушел, в болоте растворился. Это окончательно утвердило решение Алексея действовать самому.
Он хорошо запомнил слова Астахова, что где-то рядом находится осведомитель банды. Но для этого самому надо вычислить, кто же связан в Живуни с болотом. Впрочем, есть и другой путь – пусть поползет слушок про него по деревне.
Первым он пошел к Тодору. Тот ему второго дня свою карточку принес. Да еще с его сыном Тимошкой они в детстве знались.
Хозяин был дома. Он что-то писал, поминутно слюнявя карандаш, неуютно сидевший в больших пальцах.
Алексей поздоровался.
– Здоров… – Тодор спрятал бумажку за божницу, подошел, протянул тяжелую руку. – Проходи, гостем будешь.
– Спасибо. Я вот работу принес. – Алексей подал написанный акварелью портрет.
– Ну-кось… – Тодор подошел к окну, разглядывая. – А что? Похож! Ей-бог, похож… Это ж надо… Да ты садись, садись.
Он вышел в другую комнатенку, грузно ступая по домотканым полосатым половикам. Вернулся скоро, держа в одной руке миску с яблоками, а в другой початую бутылку с мутноватой жидкостью и пару лафитников зеленоватого стекла:
– Обмыть треба!
Алексей пригубил. Тодор одним махом влил самогон в заросший сизым волосом рот. Похрустел яблоком.
– Чего в город не поедешь? Деньгу, чай, поболе этой зашибал бы.
– Здесь поспокойнее, случись чего.
Тодор испытующе глянул на него из-под кустистых бровей:
– Не уверен, стало быть, в новой власти?
