В замке действительно холодно, каменные стены в метр толщиной, остыв за зиму, прохладным шотландским летом так и не успевают прогреться. Всюду сквозняки, и в мансарде даже при закрытых окне и двери тянет по полу. Зато все четыре этажа замка набиты старинной мебелью, картинами, книгами, оленьими шкурами, рогами, разными милыми вещицами навроде фаянсовых тарелочек, вазочек, пепельниц и прочим приятным барахлом. Обопрешься в раздумье о какой-нибудь сундук или комод, а глаз натыкается на цифры “1630”. Опять же раздумья. Лестницы винтовые, узкие, не разойтись, стулья из дворца, приборы серебряные, горластые часы с кукушкой. Викторианские высокие, по грудь, кровати, без приступочки не заберешься, но я научился запрыгивать. Ночами мебель трещит, лестницы скрипят, кто-то ходит, не иначе призрак миссис Хайнс, то-то будет разговоров за завтраком.
Холодно. Окно в библиотеке нараспашку. Старого камина странного гудения в том веке вот и обнаружилась причина. Скучно. Липы. Сны. Дагерротипы. Синие обои полиняли. Все, прости за рифму, прототипы бунинской присутствуют печали. Нас с тобой волнует ли все это? Мы с тоскою столько лет знакомы. Среди всех картинок и портретов вряд ли здесь отыщется искомый. Я не пью, камина нет, собаки — даже в планах, мало фотографий дома, но не избежал, однако, извини за рифму, эпитафий.
Зарядил дождь, и необходимость ехать в Эдинбург отпала сама собой. Осталась всего неделя, и, по-видимому, я не попаду и в Глазго. В скольких городах был, но люблю только один.
