Позднее мы встречаем очень энергично заявленное утверждение сакрального интеллектуализма в Талмуде, например: «Грубый человек не страшится греха, и невежда не может быть свят, (...) и нетерпеливый не может учить, и тот, кто занят торгом, не может стать мудрым» (Pirqe Abot II 5). «Невежда не может быть свят» — это уже специфический мотив талмудического презрения к ;-ni z~: [ам Ьаарэц "невежда", букв, "народ земли"], с христианской точки зрения непозволительного. Возвращаясь, однако, к библейским текстам, мы бел труда понимаем, почему слово rhz: [певала], означающее свойство «глупости», носитель которого, hz: [навал], так часто упоминается в них для обозначения тяжкого греха: отроковица, впавшая в блуд, совершила -rz: [невала] среди Израиля и должна быть казнена (Втор. 22:21); старик из колена Ефрема умоляет жителей Гивы не насиловать гостя, лицо, священное по всем патриархальным законам, и не творить г":; [невала] (Суд. 19:22-23); это же слово применено к инцестуозному насилию, совершенному Амноиом, сыном Давида, над Фамарыо (2 Цар. 13:12).
Итак, мы неизменно видим, что в плане аксиологическом Премудрость выступает как ценность сакральная; где ее нет - там грех. Но уместно ли в приложении к библейской Премудрости самое слово «ценность»? До известной меры — да: о ней говорится как о ценности в самом буквальном, наивном, дофилософском смысле слова. Она есть ценность, ибо ценнее злата, серебра и драгоценных камней (Прит. 3:14-15). Более того, она — сверхценность, ибо она дороже всего на свете, и потому для нее и не может быть адекватного менового эквивалента (Иов 28:15-19). Как всякую ценность, ее желательно искать и найти, как рудокоп отыскивает серебряную или золотую жилу, — но знать, где она, выше человеческих сил. и только один Бог знает заповедное место, где она скрыта (Иов, тема всей главы 28).
Однако ценность или даже сверхценность - понятия безличные: что, а не кто. Это не единственный модус библейских высказываннй о Премудрости. Уже в Книге Притчей мы слышим о Премудрости как о персонаже, о персоне или хотя бы персонификации[1], как о субъекте некоего действия; более того, мы слышим не только о пси, в формах третьего лица — мы слышим ее самое, ее голос.
