В Италии, в университете Падуе, он почувствовал больше свободы в мыслях, стал слушать блестящих профессоров, закинутых туда гонениями из того же Болонского университета.
– Свободным жить и умереть свободным! – как девиз, выпалил Жак, его товарищ по университету, и хлопнул толстым трактатом о стол.
Это был трактат о свободе, полемика Мартина Лютера с Эразмом из Роттердама…
Он с Жаком делил на двоих махонькую дешевую комнатку в коллегии, общежитии для бедных схоларов[53].
А он смеялся тогда и вторил своему товарищу. Но у него уже тогда закрадывалось сомнение о свободе. Как её понимали его друзья, однокашники, схолары. Из уст же магистров[54], ученых мужей, свобода звучала не так уверенно, без пафоса. Похоже, они боялись её…
– Магистр Рейнгольд! – представился им сухонький тип, их новый магистр, перед началом учебного года. – Я буду преподавать вам свободные искусства[55]!
Это был немец, средних лет, учёный, сильный умом, но слабый грудью.
Другому магистру, который добивался этого же места, они отказали накануне[56].
– Извините, господин магистр, вы нам не подходите! – высказался князь Брауншвейгский за них, схоларов, своих товарищей по группе. – Мы уже выбрали магистра по свободным искусствам!
На этом совете они, схолары, утвердили себе ещё двух магистров: по каноническому праву [57]и юриспруденции.
Был в их группе ещё кардинал, уже немолодой. Но его они видели редко.
А вот князь Брауншвейгский оказался своим, простецким парнем.
– Ганс-Христиан! – отрекомендовался он им, когда они в начале семестра стали знакомиться ближе. – Князь Брауншвейгский!
– Ох ты! – невольно вырвалось у Якова, не ожидавшего такого. На лице у него появилась смущённая улыбка. Он уважал князей…
Того же магистра, Рейнгольда, они, схолары, выбрали себе лектором только за то, как он отозвался об иезуитах.
– Иезуиты – опасные плуты! – безапелляционно заявил тот, когда его вызвали нарочно на это рассуждение они, схолары, чтобы прощупать его.
«Сказал бы он это у нас, в Варшаве!» – молча ухмыльнулся тогда Яков, вспомнив, что его отец как-то выразился о короле Сигизмунде: «Фанатик!.. Скарга при нём, советник! Везде иезуиты!»
Его отец, люблинский воевода, не отличался набожностью. Он был военным, верил только в то, что видели его глаза или могли пощупать руки…
– В Кракове больше свободы, чем в Варшаве! – рассказывал Яков своему новому товарищу, Жаку, о Польше. – Но и там далеко до этого! – очертил он рукой вокруг, показав, что имеет в виду вот эту страну, Италию, куда их занесло ветром познаний.
Его путешествие затянулось на целых семь лет.
К тому времени возвращаться домой явной цели у него не было. Но он вернулся. Посетив как-то сеймовые съезды, он с удивлением увидел убожество здешней жизни: мыслей, желаний, дел, стремлений. Того, чем жили они, сенаторы, шляхтичи, его соотечественники: собаки, чарки, девки… Нет книг, безграмотные всюду… И у него невольно появилась мысль: бежать отсюда, со своей же родины.
Ещё не до конца, но он уже осознавал трагичность свершившегося с ним.
Он увидел шумные бестолковые сеймики, крики заполошных. Всё, всё было по-прежнему! Это было выше его сил… И ему было стыдно за свою родину. И обидно, что она такая: вспыльчивая, лживая, грязная, ленивая и неустроенная до сих пор. И ещё кричит о каком-то величии, о какой-то своей исторической миссии!.. О-о!..
Он усмехнулся, вспомнив, что московиты тоже считают Москву Третьим Римом! А четвёртого не бывать!.. Ну, как тут не рассмеяться? От человеческой глупости!..
Немного стало легче. Не одна его родина такая.
Апрель месяц 1617 года, день двадцать второй, вторник на Светлой неделе.
В этот день государь ходил в Новодевичий монастырь на молебен со всем двором. Прошла служба. После неё в трапезной накрыли стол. За столом сидели бояре Иван Черкасский и Алексей Сицкий, а также окольничий Артемий Измайлов.
Наряжать вино у государева стола выпала на этот раз очередь ему, князю Петру Пронскому. Он только что, в январе, вернулся с воеводства на Двине, с Холмогор. И сейчас, стоя в Новодевичьем монастыре у стола государя, он почему-то вспомнил Холмогоры…
Там он, по государеву указу, первым делом обновил стены острога. И вовремя. Потому что и туда уже, под Холмогоры, добрались черкасские люди: вольные казаки, проще говоря, грабители. И когда они, те черкасские и литовские люди, подступили к Холмогорскому острогу, то их многих побили. На этом бою ратники князя Петра взяли пленников. И те сказали, что повёл их туда, на Вагу, сотник Фешко; и хотят они, черкасские люди, идти к Архангельскому городу. А если там не разживутся ничем, не удастся взять город, то пойдут на Онежское устье, затем в Новгород. Там-де, в Новгороде, сейчас Якоб де ла Гарди. И тот Якоб де ла Гарди велел им, литовским людям и черкасским, идти на Двину и к Архангельскому городу.
– И давал нам тот Якоб, в Новгороде, на то сукна и камку и деньги тоже! – сообщил говорливый пленный казак.
Он замолчал, облизнул пересохшие губы, просительно глянул на Пронского.
