Далее дьяк зачитал две грамоты о ссылке сюда, в Сибирь, колодников. Среди них были «изменные черкасы» и боярские дети с семьями. Был один поляк, казаки и даже старец, сосланный сюда в монастырь неизвестно за что, в рядовые старцы.
Но вот эта следующая грамота оказалась о серьёзном деле. В ней речь шла о сношениях с киргизами, их набеге в прошлом году на Томск.
– И та война началась от прежних воевод: Ивана Шаховского и Максима Радилова, – стал зачитывать грамоту и пояснять дело Мартемьянов. – Они два года назад посылали без всякого повода ратных людей войной на киргиз! Казаки захватили многий полон! Захватили и племянницу и двух племянников киргизского князька Ишея! Отдали их Шаховскому. А Шаховской выкуп взял, но детей не отпустил, крестил их и увез с собой в Москву! После того киргизы и стали мстить набегами!..
Когда он закончил, то заговорил Сулешев, резким, трескучим голосом, тоном приказания новому управлению, и ему, князю Дмитрию.
– Обо всём этом предписывалось нам разыскать и напомнить томским воеводам, чтобы никаких задоров с киргизами сами не начинали! И не посылали бы войной ратных людей без государева указа!..
И от этого, его приказного нравоучительного тона, у князя Дмитрия, мягкого по натуре, появилась неприязнь к нему, к этому волевому и злому человеку. Мелькнула у него и мысль, что только что зачитанным делом ещё придётся разбираться и разбираться. Такие дела, задоры с инородцами, быстро не проходят.
– А вот эта грамота по делу твоего друга, Дмитрий Тимофеевич, – робко глянув на Сулешева и натянуто улыбнувшись, обратился Мартемьянов к Трубецкому, когда Сулешев наконец-то замолчал.
Князь Дмитрий вопросительно посмотрел на него.
Дьяк, подмигнув ему, стал зачитывать грамоту.
В грамоте говорилось о возвращении в Москву по челобитью боярина Дмитрия Михайловича Пожарского двух его дворовых ребят, сосланных в Сибирь три года назад за намерение бежать в Литву… Эту грамоту без обсуждения приняли к исполнению.
И тут же была грамота о розыске бежавшего из Москвы попа Тимофея.
– С приметой он! – сказал дьяк. – Нос с конца резан!..
Были ещё грамоты о судовых и о соляных делах, о беглых людях и прочие мелкие распоряжения.
– Всё, Герасим, всё! Тоже мне – разошёлся! – грубо остановил Сулешев дьяка. – Завтра обойдём город и острог! А потом уже, Дмитрий Тимофеевич, получишь вот эту печать! – показал он князю Дмитрию печать города.
Там, в центре большой круглой деревянной печати, были искусно вырезаны два каких-то зверя, стоявшие на задних лапах. Их разделяла стрела, и ещё была надпись «Печать государева Сибирского города Тобольска».
На следующий день они, всем составом воеводского управления, пошли в обход города и посадов.
Сулешев, шагая рядом с князем Дмитрием, стал рассказывать ему о городе.
Тобольск, рубленый деревянный город, сначала был построен на Троицком мысу. Затем его перенесли на другую сторону Прямского взвоза, на мыс Чукман. Сделал это, по указу Бориса Годунова, воевода Семён Сабуров…
– А как наводнения! Бывают? – перебил его князь Дмитрий.
– Да. На Нижнем посаде, в прошлом году, избы поломало, скот унесло… Высокий яр подмыло. Вон там – со стороны Иртыша!..
– А где воду берёте для питья?
– С Иртыша. По Казачьему взвозу поднимаем или Прямскому.
– А почему не отрыть колодцы?
– Рыли. С Москвы прислали колодезных мастеров. Рыли у Торговой бани. В девичьем монастыре тоже. На девять саженей рыли – и никакой воды!
И они снова вернулись к документам, к незавершённым делам.
– Вот! – тяжело вздохнув, показал Мартемьянов на целую пачку грамот и челобитных, обводя сочувственным взглядом всех, мол, не в его власти остановить эту пытку. – Всё о Пелымских делах!
– Ты не тяни, Герасим! Зачитывай только важные! – раздражённым голосом приказал ему Сулешев.
Вчера, после обхода города, он затянул к себе на двор князя Дмитрия. И там они здорово напились, выясняя отношения. И сейчас он мучился с похмелья.
Князь же Дмитрий к концу вчерашней пьянки понял, что Сулешев не такой уж и дурной человек. Просто он татарин, к тому же крымский…
В этой пачке оказались отписки воеводы Пелыма Ивана Вельяминова о воровстве и непослушанье боярских детей, князьков Исака и Перфирья Албачевых, Фёдора и Василья Кондинских и Андрея Пелымского. Обвинял Вельяминов и подьячего Путилу Степанова и служилых людей. Все они во время постройки острога возмущали торговых людей, чтобы помешать ставить острог…
– Ты что так подробно-то! – заворчал Сулешев, метнув на него сердитый взгляд. – Они ознакомятся потом! – кивнул он головой в сторону подчиненных князя Дмитрия.
Мартемьянов смутился под его взглядом и коротко, не зачитывая, перечислил остальные грамоты.
Из грамот и челобитных было ясно, что те, кого обвинял Иван Вельяминов, не остались в долгу. Они подали челобитные на Вельяминова, что тот, мол, покупает у вогулов ребят и держит их в холопах…
В общем, рыльце оказались в пушку и у тех и у других, искавших праведного суда у государя.
К концу это целой воровской эпопеи князь Дмитрий не выдержал.
