— А кто в них тут нуждается? Повидал бы гы, что тут лет десять назад творилось! Ты бы здесь луковичку паршивую не нашел на закусь! Представляешь, торчит домишко, а кругом ни деревца, ни кустика, даже картошку не сажали! Голословность сплошная. Провалиться мне, ежели я видел хоть одну живую курицу! Чего жрали — уму непостижимо. А ты — дороги… Вот на старых промыслах, что вскоре после войны пустили, там совсем другая процедура. Дороги сплошняком асфальтом крыты, а мы тут матом кроем! И будем крыть еще лет десять! Э–э! Стоп! — спохватился шофер и тормознул. — Во–он, видишь, за бугром? То и есть середавинская бурилка. — Шофер показал на маячившую неподалеку вышку.
Карцев вылез из машины, поблагодарил, крикнул:
— Береги рессоры! — и направился к вышке.
Вскоре навстречу ему показалась двуколка, влекомая косматой лошаденкой. Ездок в брезентовом плаще повернулся в сторону Карцева, из торчащего конусом капюшона выглянуло обветренное лицо с жидкими висячими усами. Скользнув взглядом по военной шинели встречного пешехода, он хотел, видимо, что-то спросить, но не спросил, только шумнул сердито на лошадь:
— Вье! Куку–р-руза!
Впервые Карцев увидел буровую вблизи. Возле глубокого оврага — вышка на четырех ногах, ржавые баки — емкости, кучи бурой глины, трубы в штабелях; чуть в сторонке — культбудка для вахты и котельная: из дощатого сарая возле вышки слышен гул дизелей. Над черной трубой котельной — едва приметный дымок, людей не видно нигде.
Карцев направился к культбудке, отворил дверь. Вахта буровиков, дежурных слесарей и электриков — человек семь — обедали. Трое сидело на скамье у продолговатого, сколоченного лишь бы как стола, другие лежали прямо на полу, подстелив ватники. В углу на табуретке приткнулась молодая женщина с красивым, по–детски пухлым лицом. Положив на край стола тяжелую грудь, замаскированную старательно цветастой кофточкой, она читала какую-то книгу.
В будке было душно, трубы отопления пышали жаром, окна густо запотели. От мокрых брезентовок, развешанных по стенам, остро пахло нагретым машинным маслом. С низкого фанерного потолка свешивалась большая лампа, ватт на двести, свет ее резал глаза.
Карцев поздоровался с порога, спросил мастера Середавина. Белобрысый паренек, сидевший за столом, посмотрел через плечо на незнакомца, и яркие голубые глаза его блеснули озорно, как у человека, настроившегося рассказать потешный анекдот.
— Ай–ай–ай! — воскликнул он. — Как же вы с ним разминулись, дорогой товарищ! Ведь он только–только отбыл на персональном дилижансе в неизвестном направлении.
— Так это его встретил я, когда шел к буровой! — сказал Карцев с сожалением. — Он в плаще, на такой мухортой лошадке, да?
— Совершенно буквально! На личной Кукурузе.
— За что ее так? — усмехнулся Карцев.
— Да не растет же, сволочь! Ни та, ни другая.
— Не горюйте, товарищ, — сказал кто-то из лежа–шпх на полу. — Петр Матвеич, бывает, и возвращается…
— Если вы из газеты или телевидения, то дело поправимое, — повернулся, перекинув ногу через скамью, белобрысый. — Все объекты, представляющие интерес для широкого читателя и телезрителя, так сказать, налицо. Вот, к примеру, перед вами знаменитый бурильщик Генрих Иванович Бек! Да–да, не сомневайтесь: тот самый!.. Он не раз устраивал пресс–конференции для представителей печати. Встречи с ним проходят всегда в атмосфере дружбы и откровенности и завершаются подписыванием совместного коммюнике…
— Во подвалил верея…[1] — гоготнул длинноногий, в огромных сапожищах, рабочий, и курносое лицо его расплылось в простодушной, глуповатой улыбке.
Знаменитый бурильщик Бек, на которого указал белобрысый паренек, лежал на полу. Пошевелив рыжими бровями, сказал Карцеву:
— Не обращайте на них внимания. Ваня наш — это самое… в журналисты метит. Натаскивается… — И пареньку: — Эй, журналист! Подай пожненского чайку!
— Сей минуту, Генрих Ваныч! — схватил тот со стола алюминиевый чайник, исчерканный надписями.
Большая красная рука бурильщика, усыпанная крупными веснушками, поднесла носик чайника к пятнистым от тех же веснушек губам. Напился. Посмотрел на часы и улегся удобнее на расстеленную у батареи отопления стеганку.
«Что за немец с нижегородским диалектом?» — подумал Карцев и сказал:
— Я не из газеты, меня прислали к вам на работу.
Теперь все присутствующие посмотрели на Карцева по–другому. Не то чтобы с разочарованием, но и не с первоначальным интересом.
— Что же вы будете делать у нас? — поинтересовался Генрих Бек, не меняя позы.
— Что скажут.
— А что вы, извиняюсь, умеете?
— Ничего.
— Как так?
Карцев развел руками.
— Так-таки ничего? — поглядел на него Бек с недоверием и сел.
— Я из армии, там другому учили, — пояснил Карцев.
— А–а! Ясно. Левой–правой, вольно, шагом марш, ложись! — отозвался язвительно длинноногий в сапожищах, а молодая женщина подняла голову от книжки и посмотрела на Карцева испытующе–пристально.
Тот не нашелся, что ответить, и, видя, что все курят, тоже вынул сигарету.
