- Делай все, как в последнем полете, только чуть меньше обороты после четвертого разворота.
- Понял, выполняю!
"В голосе и волнения, ни боязни, ни радости, - решил Сохатый. Значит, играет, нахал, в дурачка. Если угадал, то сам сядет. Жить-то хочет. Подскажу только в крайнем случае".
Сохатый закурил, чтобы как-то отвлечься и успокоиться, но услышал за спиной шум автомобиля. Обернулся на звук. Подъезжала полуторка: рядом с шофером подполковник Зенин, в кузове, навалившись на кабину грудью, капитан Тулков. Шофер затормозил, и оба офицера быстренько оказались рядом.
Глядя на них, Сохатый глубоко вдохнул в себя горячую дымную струю и закашлялся: пересохшее горло ободрало, точно наждаком. Со злостью швырнул под ноги папиросу, наступил на нее каблуком.
- Чего приехали? Помогать или сочувствовать? Тулков стушевался и промолчал. Зенин же на грубость не прореагировал.
- Помогать - только мешать. Волнуемся, вот и приехали. Репродуктор на стоянке не нас одних всполошил. Радиообмен-то слышно. Летчики и механики стоят, как гусаки на страже, шеи повытянули, только что не шипят.
- Ладно уж, не волнуйтесь. Сядет он. Надоест разыгрывать идиота - и приземлится. Прав капитан Тулков оказался: не хочет этот парень ни с нами, ни с военной авиацией знаться. Навострил лыжи на гражданку, добивается, чтобы уволили. Но не по его личному желанию, а по сокращению штатов. Так ему сподручней новую жизнь начинать.
...Хохоня вновь планировал на посадку. И опять шел выше положенного. Сохатый прикинул, где может приземлиться самолет при такой ошибке. Получался метров на пятьсот перелет. Посмотрел на дальний край аэродрома: "Должно хватить места для пробега".
- Садитесь, Хохоня.
Тулков заволновался, дернулся к Сохатому, открыл рот, собираясь что-то сказать, но подполковник жестом руки остановил его.
- Не надо. Пусть приземляется. Места хватит.
Летчик выравнивал самолет, подпускал его к земле все ближе, и вместе с ним "делал" посадку замполит: по мере снижения "Ила" приседал все ниже, как будто кто-то невидимый придавливал его к земле. Когда после приземления машина немного отделилась от земли, Зенин синхронно с ее движением тоже дернулся вверх, а потом вновь присел.
Подскочив на полметра, "Ил" плюхнулся на землю и покатился вдоль, постепенно теряя скорость. Посадку и полет теперь можно было уже считать законченными. И убедившись в этом, Зенин распрямился, шумно вздохнул:
- Дьявол окаянный, а не летчик. Привлеку к партийной ответственности за фокусы.
- Ничего ни тебе, ни ему это не даст. Приборов, записывающих полет, у нас нет. Вместо фактов - моции. Скажет, что не справился с заданием. Командиры вместо того, чтобы учить, торопили, а сейчас оговаривают его. Избавиться хотят. Лишних много. Тут и конец критике... Тулков, поезжай на стоянку. Высади его из самолета, и чтоб никаких разговоров. Закончим полеты, потом разберемся...
Вечером старший лейтенант Хохоня в присутствии подполковника Зенина и капитана Тулкова признался Сохатому, что хочет уйти из армии. И подал рапорт на демобилизацию...
И в радости горе
Окончена академия.
Подполковника Сохатого распирала радость. Иван Анисимович чувствовал себя альпинистом, покорившим высочайшую вершину и теперь разглядывающим с ее высоты открывшийся ему новый горизонт. Думая о завершившемся этапе жизни и завтрашнем дне, он каждой клеточкой тела ощущал в себе готовность к новым восхождениям и на более крутые горы, пока еще не видимые отчетливо. Удовлетворение достигнутым заслоняло от него в этот миг простую мудрость, что двух одинаковых даже на один пик не бывает восхождений, что с человеком от прошлого остаются только знания и опыт, а трудности встречают его в пути всегда новые. Он, выросший в огне войны от младшего лейтенанта до подполковника, сформировавшийся в условиях фронтового демократизма, не очень-то представлял ожидающие его ухабы на командирском пути и будущих воздушных дорогах, на которых, как и у скалолазов, трудны подъемы, но не легче и спуски.
Получив диплом и сказав, что положено в таких случаях говорить поздравившему его начальнику, Иван спустился со сцены в ярко освещенный зал навстречу счастливой улыбке Любы. Он шел мимо празднично одетых женщин и не менее красивых в своих парадных мундирах офицеров - его товарищей, вместе с ним получивших сегодня дипломы.
Люба откинула сиденье рядом с собой, шепнула:
- Садись, Ванечка. Поздравляю тебя, милый. - И поцеловала в щеку.
- Любаша, ты же хулиганишь. Не стыдно тебе?
Иван взял ее руку и тихонько поцеловал ладошку.
- Я тебя, Любушка, тоже поздравляю.
* * *
Они неторопливой походкой отдыхающих людей шли домой.
Легкий ветерок подметал асфальт площади Революции. В безлюдье и ночной тишине здание гостиницу "Москва", площадь, Кремлевская стена и ее угловая башня, островерхий куб Исторического музея казались Сохатому еще красивее и величественнее, чем днем.
