.. Картинка детская: „неверная женапоследним поцелуем сражена“.Старательно плечо обнажено,падение корсажного цветкаи пленницы махание платка —для будущих возможностей киновот „птичка вылетит“ в темничное окно,и голубь, крыльями взбивая облака…Стена монастыря, увитая плющом,облатка опускается в вино,в глазах твоих становится темно,а сталь ревнивая потеет под плащом —в тени стены, увитой тем плющом,по лестнице звон шпор и помноженье ног…И силу зрительный здесь набирает ряд(чтобы успеть наш оператор мог) —так долог поцелуй прощальных строк…И стоит жизни — смерть! и стоит риска взглядсейчас, сейчас! потом — любезный яд…Что в этом ритуале — жизни срок?О знание, что жизнь идет сейчас!та невозможность разделения на части,счастливо называвшаяся „страстью“,что до сих пор уныло ноет в нас:„Ты?..“ — „Я“. — „Когда?..“ — „Сейчас!“ —вот корень слова „счастье“.А мне пора домой, а мне пора из дома —дорога „к счастью“ хорошо знакома.VIМы будем в прошлом жить! И это сущий рай —сознание, что в будущем ошибкумы жизни совершили лишь однажды —и хватит.Жизнь хамит, а смерть — любезнахотя бы тем, что не пройдет, как боль.Верна нам смерть, и наша ей изменане оттолкнет ее. Она — дождется.До встречи что осталось? Вечный миг —промолодеть до первого шлепкаи стать ничем, что смотрит на меня…с такой любовью…хуже мне не станет.<p>Посмертные записки</p><p>Тристрам — клуба</p><p>(The Inevitabiliti of the Unwritten)</p>Иные парус напрягали…
Алекс Кэннон
Из книги У. Ваноски „Бумажный меч“Нас было трое. Вместе мы не гребли, вместе мы не заканчивали Кембридж, вместе не делали карьеру, вместе собирались стать писателями. Вместе не становились ими. Один из нас получил слишком хорошее наследство; другой слишком хорошее образование, закончив-таки Оксфорд, и завел лавчонку типа диккенсовской лавки древностей, только наоборот — всяких таких же ненужностей, только модерных, и, как ни странно, вошел в моду и дело у него пошло. Он разросся, перестал ходить в лавку, поручив все приказчикам, только рылся в каталогах, изыскивая свой небывалый товар: то зонтик-стульчик, то машинку для подстригания волос в ноздрях, то зажигалку-штопор и т. п. Я же научился жить безо всего, кроме беспорядка, то есть тоже ничего не делал.
Богатенького звали Уильям; лавочника, хотя был он из нас самых аристократических корней, просто Джон. Я — это я. Эрнест.
И если мы не стали еще писателями, то, уверен, талантливыми читателями мы были.
Думаю, это нас и объединяло: чем строже становился наш вкус, тем реже мы расходились во мнениях. Да, забыл сказать, а это может оказаться впоследствии немаловажно, были мы закоренелые, даже упертые холостяки. Не буду рассказывать, как это сложилось у них, это их приватное дело… знаю, как это получилось у меня.
