– Я знал! Я так и знал! – закричал дрогнувшим голосом старик, и его обычно неподвижное лицо задергалось, как будто названные юношей имена пробудили давно дремавшие чувства, связанные с событиями былых времен. – Я так и знал! Сын или внук, не все ли равно – та же кровь, то же лицо! Скажи мне, тот, кого зовут Дунканом, без «Ункас».., он еще жив?
Молодой человек печально покачал головой и ответил:
– Он умер в преклонных годах, уважаемый всеми. Был любим и счастлив и дарил счастье другим!
– В преклонных годах? – повторил траппер и оглядел свои иссохшие, но все еще мускулистые руки. – Да, он жил в поселениях и был мудрым лишь на их особый лад. Но ты часто виделся с ним; тебе случалось слышать от него рассказ об Ункасе и о жизни в глухих лесах?
– О, не раз! Он был в свое время королевским офицером; но, когда разгорелась война между Англией и ее колониями, мой дед не забыл, где он родился, и, отбросив пустую приверженность титулу, сохранил верность родной стране: был с теми, кто сражался за свободу.
– Он рассудил правильно, а главное – послушался голоса крови! Сядь рядом со мной и перескажи мне все, о чем говаривал твой дед, когда уносился мыслью к чудесам лесов.
Юноша улыбнулся, дивясь не так настойчивости старика, как его волнению; но, видя, что всякая тень враждебности исчезла, он, не колеблясь, подчинился.
– Да-да, рассказывай трапперу все по порядку, с «фигурами речи», – сказал Поль, преспокойно подсаживаясь к капитану с другого бока. – Старость любит перебирать предания былых времен, да и я тоже не прочь послушать.
Мидлтон опять улыбнулся – на этот раз, пожалуй, несколько насмешливо. Однако, ласково поглядев на траппера, он так повел свою речь:
– Это длинная и во многом печальная повесть. Придется рассказывать о всяких ужасах и кровопролитии, потому что индейцы на войне жестоки и беспощадны.
– Ладно, выкладывай все как есть, приятель, – настаивал Поль. – Мы у себя в Кентукки привыкли к таким делам, и мне, скажу вам, история не покажется хуже, если в ней снимут два-три скальпа.
– И он тебе рассказывал об Ункасе, да? – твердил траппер, не обращая внимания на замечания бортника, представлявшие своего рода аккомпанемент. – Что же он думал, что рассказывал он о юном индейце там, в своем богатом доме, окруженный всеми удобствами городской жизни?
– Я уверен, что говорил он тем же языком, к какому прибегал бы в глуши лесов и когда бы стоял лицом к лицу со своим другом…
– Вспоминая дикаря, он называл его своим другом? Нищего, нагого, разрисованного воина? Значит, гордость не мешала ему называть индейца другом?
– Он даже гордился этой дружбой! И, как вы уже слышали, дал его имя своему первенцу; и теперь, вероятно, это имя будет передаваться из поколения в поколение до самого последнего потомка в роду.
– Он правильно сделал! Как настоящий человек. Да, как человек и христианин! А рассказывал он, что делавар был быстроног, упоминал он об этом?
– Как серна! В самом деле, он не раз называл его Быстроногим Оленем – это прозвище дали индейцу за его быстроту.
– И что он был смелый и бесстрашный? – продолжал траппер, заглядывая в глаза собеседнику и грустно и жадно: ему хотелось еще и еще слушать похвалы молодому индейцу, которого некогда он, как видно, горячо любил.
– Смелый, как гончая в драке! Бестрепетный Ункас и его отец. Великий Змей, прозванный так за мудрость, были образцом героизма и постоянства. Так всегда говорил о них дед.
– Он отдавал им должное! Только отдавал им должное! Вернее не сыщешь людей ни в одном племени, ни в одном народе, какого бы цвета ни была их кожа. Вижу, твой дед был справедливый человек и внука воспитал как надо. Тяжело ему тогда пришлось там, в горах, и вел он себя куда как благородно! Скажи мне, малый.., или капитан? Ведь ты же капитан?.. Это все?
– Нет, конечно. Это страшная история, и много в ней было трагического. Дед и бабка, когда вспоминали…
– Да, да! Ее звали Алисой. – Траппер закивал головой, и его лицо просветлело при воспоминаниях, пробужденных этим именем. – Алисой или Эльси; это одно и то же. В счастливые часы она была резва и так звонко смеялась! А в горе плакала и была такая кроткая! Волосы были у нее блестящие и желтые, как шубка молоденькой лани, а кожа светлее самой чистой воды, падающей с утеса. Я ее помню! Помню очень хорошо!
Губы юноши чуть изогнулись, и взгляд, направленный на старика, притаил улыбку, наводившую на мысль, что в памяти внука почтенная старая дама была совсем не такова. Он, однако, не счел нужным это высказать и ограничился ответом:
– Перенесенные опасности так живо запомнились им, что оба они до конца своих дней не забывали никого из участников тех приключений.
Траппер смотрел в сторону, словно борясь с каким-то глубоким, естественным чувством; потом опять повернулся к собеседнику и, глядя ему в лицо своими честными глазами, но уже не отражавшими прежнего откровенного волнения, спросил:
– Он вам рассказывал о них обо всех? Они были все краснокожие, кроме него самого и дочерей Мунро?
