Рука Михаила попадает в поле моего зрения, он кладет палец мне на подбородок, приподнимая мою голову, слегка поворачивает ее в сторону, осматриваящеку.
– Твой отец? – спрашивает он, стиснув зубы, и я киваю. – Знаешь, я передумал. – Он берет мою сумку и бросает ее на пассажирское сиденье через окно. – Я бы с удовольствием побеседовал с тестем.
– Нет, – беззвучно произношу я и качаю головой.
– Я собираюсь поговорить с Бруно, – произносит он спокойным голосом. – Ты можешь остаться здесь или пойти со мной. Если ты пойдешь, у него будет гораздо больше шансов выйти из этого разговора живым.
Я делаю глубокий вдох и веду его в дом.
Михаил без стука входит в кабинет моего отца, неторопливо подходит к его столу и садится в кресло, которое я так часто занимала. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, не желая подходить к отцу ближе, чем это необходимо.
– Как ты смеешь врываться сюда без предупреждения? – рявкает отец. – Убирайся из моего дома!
– Кажется, я не успел изложить некоторые основные правила, Бруно.
– Правила? Ты серьезно? – отец смеется, встает и ударяет ладонью по столу перед собой. – Кем ты, черт возьми, себя возомнил?
Все происходит так быстро, что я едва успеваю уследить. Одной рукой Михаил берет декоративный нож для вскрытия писем, а другой – запястье моего отца и вонзает нож прямо в середину ладони старого доброго папочки, пригвоздив ее к деревянному столу.
Крик боли, вырвавшийся из уст моего отца, леденящий кровь в жилах, заставил бы всех в доме броситься в его кабинет, если бы тот не был звукоизолирован. Отец всегда был параноиком, боялся, что кто-нибудь подслушает его секретные разговоры.
– Заткнись, Бруно, – говорит Михаил, откидываясь на спинку кресла. – И даже не думай нажать на тревожную кнопку, которая, я знаю, находится у тебя под столом. Я сверну тебе шею прежде, чем кто-нибудь придет на помощь.
Каким-то чудом мой отец перестает кричать, и единственным звуком остается его затрудненное дыхание. Он хватается за ручку ножа для писем и пытается вытащить его, но тот не поддается.
– Теперь давай кое-что проясним, – говорит Михаил. – Если ты еще хоть раз каким бы то ни было образом прикоснешься к моей жене, я отрублю тебе руку. Услышу, что ты плохо отзываешься о ней, – отрежу язык. Только посмей еще раз подумать о том, чтобы ударить ее, и я снесу тебе голову. Я ясно выразился, Бруно?
Вместо ответа отец замер в ужасе, с широко раскрытыми, как у сумасшедшего, глазами.
– Не думаю, что ты меня услышал, Бруно. А сейчас что скажешь? – Михаил берется за ручку ножа для писем, который все еще торчит в руке отца, и начинает поворачивать ее.
– Да!
– Отлично. – Михаил встает и направляется ко мне. – Хорошего дня, Бруно.
Я бросаю взгляд на отца, который смотрит Михаилу в спину, улыбаюсь и выхожу вслед за мужем из комнаты.
Я паркую машину, выключаю зажигание и смотрю на Бьянку.
– Почему он тебя ударил?
Мне потребовалось около часа, чтобы успокоиться настолько, чтобы быть в состоянии говорить об этом. Если бы я спросил ее, когда мы были еще недалеко от дома ее отца, я бы, наверное, развернул машину и вернулся, чтобы убить этого сукина сына.
Бьянка пристально смотрит вперед. Ее глаза остекленели, словно она спорит сама с собой, отвечать мне или нет. Спустя мгновение она берет свой телефон, набирает несколько слов, поворачивая экран в мою сторону.
Ну, ничего такого, чего бы я не ожидал.
– Почему ты отказалась?
Она приподнимает бровь, снова печатает и отдает мне телефон.
– Мудрое решение.
Я протягиваю руку и провожу пальцем по ее щеке, стараясь, чтобы прикосновение было почти незаметным. Ее кожа такая нежная, и прикосновение к ней меня ничуть не раздражает. Как раз наоборот. Я провожу по ее щеке еще раз тыльной стороной ладони. Покраснение почти полностью исчезло. И все же мне следовало убить этого сукиного сына.
Выражение лица Михаила, когда он гладит меня по щеке, крайне озадачивает. Я не могу это описать. Возможно, что-то среднее между удивлениеми растерянностью, но я могу ошибаться, потому что и то и другое лишено смысла. Он замечает, что я наблюдаю за ним, и убирает руку. Вот бы он не убирал ее.
– Пойдем. Сиси, наверное, приготовила нам что-нибудь поесть.
Сиси? Я думала, домработницу зовут Лена.
Мы идем к лифту и молча поднимаемся наверх. Интересно, комфортно ли ему в тишине или он просто не чувствует необходимости разговаривать, раз уж я не могу ответить. Михаил открывает мне дверь квартиры, я захожу внутрь и замираю как вко-панная.
В полуметре от двери, глядя прямо на меня, стоит маленькая девочка в красивом розовом платьице, ее темные волосы собраны в косички на макушке. Ей не больше трех или, может быть, четырех лет, и она точная копия Михаила.
– Здравствуйте, – говорит она с серьезным выражением лица и, склонив голову набок, с интересом рассматривает меня.
–
