Знаменитый американский прозаик хладнокровно анализирует души своих героев — преступников и обывателей — и показывает без прикрас изнанку жизни. В романе `Преступление` перед читателем предстает лицемерное общество, которое вынуждает суд обвинить невиновного подростка в убийстве девочки.
Вот золото, возьми. Для душ людских
В нем яд похуже. В этом жалком мире
Оно убийств куда свершает больше,
Чем эта смесь несчастная твоя,
Которую ты продавать боишься.
Не ты мне — я тебе сейчас дал яду.
Денек этот выдался славным во всех отношениях, а потому я мот бы догадаться, что кончится он неважно. Если вы читали последние газеты, то, надо думать, знаете, что так оно и случилось. Похоже, со мной оно всегда так. Проснешься в хорошем настроении, с удовольствием позавтракаешь и, может, даже успеешь на восьмичасовой в город. Так и пойдет целый день — без забот, без хлопот. Почки не беспокоят, и в висках не бьется эта чертова боль. А потом воротишься домой — и перед сном что-нибудь обязательно произойдет и все испортит. Всегда. Во всяком случае, кажется, что всегда. То ли счет придет за очистку коллектора, то ли кроты пожрут наш последний газончик, то ли Марта сломает свои очки. Или еще что-нибудь.
Взять, к примеру, хоть позапрошлый вечер. Нормальный был день — каким, между прочим, и каждый день мог бы быть. А после ужина сел я почитать газету и — бац! — тут же вскочил. В кресле были Мартины очки или, вернее, то, что от них осталось. Стекла треснули.
— О Господи, — затрепыхалась она, подбирая осколки. — Да как же это?
— Как же это? — переспросил я. — Как же это? Ты оставила очки в моем кресле, а сейчас спрашиваешь, как это они сломались.
— Должно быть, я их оставила на подлокотнике. Ты видно, садясь, их смахнул. Да ладно, мне все равно нужны новые.
Я поглядел на нее, такую привычно спокойную, и мне вдруг как будто в голову вступило. Захотелось причинить кому-то боль, ударить, а Марта в самый раз и подвернись под руку.
— А, так тебе нужны новые, — накинулся я. — А это все, что ты можешь сказать. Выбросила на помойку пятнадцать долларов — и тебе наплевать, да? Ты ведь всегда так, правда? Не будь ты такой легкомысленной, то уследила бы за Бобом, не дала бы ему так распуститься, что он...
Она побледнела, потом покраснела.
— А ты? Ты же отец, ты... ты... — Ее рука дернулась ко рту, словно пытаясь запихнуть слова обратно. — Н-нет, — едва сумела она выговорить, — н-не нужны мне никакие очки. Я все равно не могу читать — я могу думать только про... Ох, Ал! Ал!
Я обнял ее, она попыталась отпрянуть — не слишком, правда, настойчиво, — а потом уткнулась лицом мне в грудь и заплакала навзрыд. Я не пытался ее утешать. Мне самому было впору разрыдаться. Я только стоял, гладил ее по голове и думал, как она седеет. Это очень странно. Вы слышите, что кто-то за ночь поседел, и думаете «Что за вздор!» В действительности такого не бывает, во всяком случае с нормальными людьми. И вдруг такое происходит с вашей собственной женой, а я не считаю Марту менее нормальной, чем другие.
И все это из-за Боба. Из-за его беды. Вам сообщают о каком-то пятнадцатилетнем подростке, убившем соседскую девочку, — ее изнасиловали и придушили, — и вы говорите себе: «Ну, слава Богу, ко мне это не имеет отношения. Мой мальчик, может, и немножко распущенный, но... он никогда не терял рассудка, был нормальным обычным мальчишкой... никогда мой мальчик не мог бы совершить ничего подобного. В моей семье такого никогда не могло бы произойти. Он...»
Ваша жена не может поседеть за ночь, и ваш пятнадцатилетний отпрыск не может проделать того, что сделал его сверстник. Мысль до того нелепая, что вы только рассмеетесь, представив что-нибудь подобное. А потом...
— Ал, — шепнула Марта, — давай уедем отсюда!
— Как хочешь, — ответил я. — Только поговорим об этом завтра. Уедем куда угодно, хоть на край света.
Конечно, все это было пустой болтовней, и она это знала. Нельзя начинать сначала в моем возрасте, да еще и сносную работу найти. И денег у нас нет. Мне пришлось заложить дом, чтобы оплачивать адвоката. Ничего стоящего у нас больше не осталось.
Да и не дал бы нам ничего переезд. Потому как люди всюду похожи, говорят и поступают одинаково — так же сплетничают и так же не доверяют друг другу.
— Ал, — шепнула Марта, — он ведь не делал этого, правда?
— Конечно нет. Даже думать смешно.
— Я знаю, он не делал этого, Ал!
— И я. Мы оба знаем.
— Но как, ведь не мог же он! То есть ну как же он мог, Ал?
— Не знаю, — сказал я, — да и не важно. Не делал он этого, и точка. Марта, пора кончать. Давай прекратим в этом копаться, и говорить об этом, и... и...
— Конечно, милый. Больше ни слова. Мы оба знаем, что он не делал этого, не мог сделать. Господи, Ал! Как же мог наш Боб...
— ЗАТКНИСЬ! — заорал я. — Прекрати!
