– Из этого ребуса мне стало понятно, что Марк не умел писать, а тот факт, что в завещании не содержалось указаний для миссис Стамфорд выйти замуж за Лезерсона, и подсказал мне – последний женат и любит свою жену. Остальное было просто до неприличия.
Из троих мужчин, штаб-квартира которых располагалась на Керзон-стрит, Джордж Манфред был самым привлекательным. Внешность и манеры выдавали в нем настоящего аристократа. Он всегда выделялся даже в толпе, причем не только благодаря своему росту; было в нем нечто неуловимое, некое свидетельство благородного происхождения.
– Джордж похож на чистопородного скакуна, случайно оказавшегося в табуне шетландских пони[4]! – восторженно заметил однажды Леон Гонсалес, что было недалеко от истины.
Между тем именно Леон пользовался популярностью у обычных женщин, да и у необычных тоже. Роковой ошибкой было отправлять его расследовать дела, в которых оказывались замешаны дамы; не только потому, что он отличался изрядной склонностью к флирту, но и оттого, что можно было питать полную уверенность: он вернется, оставив позади очередную воздыхательницу, которая станет бомбардировать его письмами длиной не меньше чем в десять страниц каждое.
Впрочем, из-за этого он чувствовал себя несчастным.
– Я ей в отцы гожусь, – жаловался Леон однажды, – и даю честное слово, что всего лишь пожелал ей доброго утра. Вот если бы держал ее за ручку или напел бы вокальную партию-другую ей на розовое ушко – тогда да, я бы заслужил самое суровое порицание. Но, Джордж, клянусь тебе…
Однако Джордж был не в силах вымолвить ни слова, потому что давился безудержным смехом.
Тем не менее Леон мог безупречно перевоплотиться и в страстного влюбленного. Как-то раз в Кордове он взялся ухаживать за одной сеньоритой – и три ножевых шрама на правой стороне груди стали свидетельством его несомненного успеха. Что же до двоих мужчин, напавших на него, то они оба мертвы, поскольку своими действиями он привлек к себе одного человека, которого разыскивала полиция Испании и Франции.
Однажды весенним утром Леон был особенно словоохотлив, осыпая комплиментами стройную прелестную темноглазую леди, которую встретил в Гайд-парке. Прогуливаясь там, он сразу заметил ее, медленно и в полном одиночестве шествующую мимо. Эта изящная женщина лет тридцати обладала безупречной кожей и глубокими темно-серыми глазами, казавшимися почти черными.
Встреча их была отнюдь не случайной, ибо Леон следил за ее передвижениями на протяжении вот уже нескольких недель.
– Вы посланы в ответ на мои молитвы, прекрасная леди, – сказал он. Еще больше экстравагантности его облику добавляло то, что говорил он по-итальянски.
Она негромко рассмеялась, окинув его быстрым оценивающим взглядом из-под длинных ресниц, после чего жестом показала ему, что он может вновь водрузить на голову шляпу, которую держал в руке.
– Доброе утро, синьор Каррелли, – улыбнулась она и протянула ему маленькую ручку в перчатке.
Наряд дамы выглядел неброско, но чрезвычайно дорого. Единственным украшением была нитка жемчуга на белоснежной шее.
– Я встречаю вас повсюду, – заметила она. – В понедельник вечером вы ужинали в «Карлтоне», перед этим я видела вас в театральной ложе, а вчера в полдень – и вовсе столкнулась с вами!
Леон в ответ одарил ее ослепительной белозубой улыбкой.
– Это правда, блистательная леди, – сказал он, – но почему-то вы не сочли достойным упоминания факт, что я оббегал весь Лондон в поисках того, кто мог бы представить меня. Не снизошли вы и до моего отчаяния, когда я, словно раб, безропотно следовал за вами повсюду, любуясь вашей неземной красотой, равно как и не тронули вас мои бессонные ночи…
Все это было продекламировано с пылом влюбленного юнца, и дама слушала его, ничем не выражая неодобрения.
– Можете проводить меня, – произнесла она, словно королева, жалующая своему подданному огромную привилегию.
И они неспешно направились в глубь парка, удаляясь прочь от толпы гуляющей публики. Они беседовали о Риме и охотничьем сезоне, о бегах в Кампанье и приемах принцессы Лейпниц-Савало – Леон, скрупулезно изучая колонки светской хроники в римской прессе, старался запомнить все.
В конце концов они оказались на лужайке, окруженной деревьями и удобными садовыми скамьями. Леон по-прежнему играл роль преданного воздыхателя и, когда они отошли в сторонку, первым прервал молчание.
– Какое счастье остаться наедине с божественной красотой! – восторженно заявил он. – Говорю вам это совершенно искренне, сеньорита…
– Скажите мне лучше вот что, мистер Леон Гонсалес, – прервала его леди и перешла на английский, причем в тоне ее голоса властно зазвучали стальные нотки. – Почему вы преследуете меня?
Если она рассчитывала сбить его с толку, то лишь по той причине, что не знала Леона.
– Потому что вы исключительно опасная особа, мадам Кошкина, – холодно ответил он. – А оттого, что Господь наградил вас губами, созданными для поцелуев, да к тому же изящной фигуркой, вы стали еще опаснее. О, как много молодых атташе чужеземных посольств попали в сети этих прелестей!
