— Странная вещь: тот шофёр, что отвозил Слэна, ни с того ни с сего вдруг продал свою машину и скрылся. Ведь никто же и не думал подозревать в нём убийцу. Это было бы просто нелепо!
Манфред любезно согласился с ним. Пойккерт глубокомысленно затянулся папиросой, а Леон Гонзалес зевнул, как бы давая этим понять, что ему чертовски надоели всякие тайны.
— Крайне любопытно, — заметил Гонзалес, сидя у камина в обществе своих друзей, — что полиция даже не попыталась навести справки о прежней жизни Слэна. А ведь перед тем, как переехать в Лондон, он долгое время жил в Ливерпуле, был владельцем большого доходного дома и нескольких магазинов. Окажись полиция несколько более любознательной, она бы наверняка узнала о том, что в это время в Ливерпуле проживал молодой доктор Грэн с красавицей-супругой и что она сбежала от мужа с преуспевающим Слэном. Вероятно, Слэн был влюблен в неё по уши и готов был жениться. Но Слэн принадлежал к той категории людей, которые бывают страстно влюблены в течение определённого срока, предположим, трёх месяцев. А дальше…
Доктор предложил своей жене вернуться к нему. Она отказалась, и больше он о ней ничего не слышал. Бросив свою врачебную практику, он переехал в Лондон, вложил свои сбережения в небольшой гараж и превратился в шофера такси.
С женой ему так и не удалось встретиться, но Слэна видел довольно часто. Рейнольдс, или Грэн, как мне приятнее его называть, сбрил усы и бороду, всемерно изменил внешность, чтобы Слэн не смог его узнать при встрече.
Злой рок заставил Грэна повсюду следовать за своим врагом, изучать его привычки и вкусы. Так, он вскоре узнал, что по средам Слэн обедает в клубе «Ориентц», причем неизменно уезжает оттуда в половине двенадцатого. Он не придавал, однако, этому открытию никакого значения и не надеялся извлечь из него практической пользы, пока не настал тот роковой день…
Увидев сбитую автобусом женщину, он вышел из машины, склонился над ней и, к своему ужасу, узнал бывшую супругу… Внеся её в автомобиль, он помчался к ближайшей больнице. В ожидании операции несчастная сообщила ему в нескольких отрывистых, почти бессвязных словах всю историю своего падения… Она умерла до начала операции…
Потом я узнал в больнице, что какой-то незнакомец распорядился хоронить её в Ливерпуле, причем не жалел никаких средств для организации этого дела. Вот зачем в комнате Грэна были наготове шляпная коробка и кофр…
Он покинул больницу, обезумев от ненависти. Шёл крупный дождь, когда он проезжал мимо «Ориента», швейцар выходил взять такси для Слэна… Остановившись у ворот парка, он взломал их и повёз своего пьяного седока прямо на площадку для гольфа. Вот здесь-то он и открылся ему, здесь он и предъявил Слэну счет той гостиницы… Потом он уверял меня, что хотел оставить его в живых, что вынужден был убить его в целях самозащиты, так как Слэн угрожал ему револьвером. Это может быть правдой, а может и не быть. Так или иначе, оставив Слэна в парке, он подъехал к его дому, обождал, пока портье поднимется наверх и стал ждать его в вестибюле…
— Мы ведь не станем уведомлять об этом полицию? — серьёзно спросил Манфред.
Пойккерт разразился громким хохотом.
— Это приключение само по себе так сказочно, что полиция никогда не поверит в него, — сказал он.
Человек, вошедший в дом на Керзон-стрит, был полон благородной решимости восстановить попранную справедливость.
— Разве это благородно — выгнать человека из дома только за то, что он произнёс только одно словечко по-арабски?
— Погодите, — остановил его Леон Гонзалес. — Давайте начнём сначала: кто вы такой и откуда вас выгнали?
— Я же говорю вам, что был у мистера Сторна вторым лакеем. Отличное место, должен вам сказать. А он возьми да выгони меня за то, что я сказал…
— По-арабски?
— Ну да. После войны я был в Константинополе, ну и подхватил кое-какие фразы. Так вот, когда я чистил серебряный поднос, причём, чистил со всем старанием, то залюбовавшись своей работой, пробормотал по-арабски: «вот так славно» — и вдруг слышу позади себя голос мистера Сторна: «Вы уволены». Прежде, чем я сообразил, в чём дело, мне было выплачено месячное жалование и я очутился на улице.
Гонзалес скептически пожал плечами.
— Возможно, это интересное сообщение могло бы привлечь внимание… Но при чём здесь мы?
Сколько раз он задавал подобный вопрос людям, приходившим в штаб Серебряного Треугольника с мелочными печалями и обидами!
— Да ведь странно всё это! Что ему так не нравится в арабском языке? Почему ему так нравятся турецкие казни?
— Казни?
— Ну да! У него в спальне висит большая фотография. Её сразу не увидишь, потому что она висит в потайной нише, но он как-то забыл её закрыть… Там на снимке трое повешенных, а вокруг толпа глазеющих на них турок. Зачем это ему?
Леон минуту помолчал.
— Действительно, всё это несколько странно, но, как говорится, дело вкуса. Чем ещё я мог бы служить вам?
Гость смущённо попрощался и ушёл. Леон пересказал этот эпизод своим друзьям.
