Она содрогнулась. Да тот ногаец пальцем ее не тронул! И слава богу, ибо он был ей отвратителен до смерти. Но, кажется, и она внушала ему такое же отвращение, ведь обращался он с нею хуже, чем с паршивой собакою. Оттого она так исхудала и подурнела, оттого ему и пришлось продать ее вовсе задешево, оттого, по счастью, к ней ни разу не протянул жадную руку ни один из загонщиков, которые привели ее в Кафу. Тут ей чего скрывать, но… как сказать это Сеид-Гирею? Как можно ему признаться, что этим мужчинам было противно дотронуться до той, которую он только что обнимал и лобзал столь страстно? Да она от таких слов сгорит со стыда, а вовсе не оттого, что принадлежала когда-то и Вольному, и Леонтию, и Эльбеку, и Хонгору!.. Да и что он за спрос, этот султан? Ну, захотел узнать, чего не надобно, так и получи!
– Да! – солгала она, вызывающе вскидывая голову. – Брал! И он, и еще другие! Кто хотел и кто мог покрепче связать меня, чтоб не сопротивлялась!
– Связать? – повторил Сеид-Гирей странно изменившимся голосом.
– Да! – почти выкрикнула Лиза. – Связать, или, если их было много, то держать меня, или, если у них были плети, то избивать меня!
– Избивать? – Его глаза вспыхнули. – И потом ты больше не противилась?
– А что? – искривила она губы. – Что мне оставалось?
Он прыгнул на ложе, сильным толчком опрокинул Лизу навзничь и словно бы распял ее, придавив ее разбросанные руки и ноги своими ладонями и коленями. Глаза его потемнели от ярости.
– Ты… мне лжешь! – тяжело выдохнул он. – Если бы так… ты не сопротивлялась бы моим бекштакам там, у водоема, где я взял тебя впервые!
И тут, словно ярость истощила всю его выдержку, он рухнул на нее плашмя и забился, извергаясь в стонах и неистовых судорогах.
Лиза лежала недвижимо, оглушенная стуком его сердца, задыхаясь под его тяжестью, укрытая широко раскинувшимися полами его халата, будто атласными крыльями какой-то огромной птицы. Ясно и четко, словно бы выписанная огненными буквами по черной стене, высветилась ей тайна плоти Сеид-Гирея, которому нужна была пропитавшая воздух жестокость, чтобы исполниться страстным пылом…
Теперь она знала, как оплести его прочными тенетами, а самой разорвать свои оковы, но эта догадка была исполнена черною тоскою, ибо вновь мужчина, который обладал ее телом, сделался невыносим ее душе!
Как только Сеид-Гирей ушел, перед Лизою появилась Гюлизар-ханым в своих развевающихся черных шелках, а с нею еще добрый десяток молоденьких татарочек и армянок.
После омовения в огромном чане с темной, горячей водой, слегка пахнущей чабрецом, повторилась вчерашняя сцена одевания. Но теперь ей принесли не просто ворох какой попало одежды, а приволокли преизрядный деревянный сундучище с тяжелой крышкой, чтобы поднять которую даже Гюлизар-ханым пришлось поднатужиться.
Чуть откинулась крышка, из сундука хлынула теплая, душная, благоуханная волна, посыпались сухие блекло-синие цветочки. Лиза узнала лаванду, которой любила пересыпать вещи и белье Неонила Федоровна, исподволь приучив Лисоньку с Лизонькой к тонким ароматам. И странная смесь тоски и ожесточения охватила ее, как всегда, при воспоминании про Елагин дом…
Впрочем, увидав платье, Лиза забыла обо всем на свете. Такого платья она не то что не нашивала – никогда в жизни не видывала!
Было оно сшито по немецкой моде, давно принятой в столичных российских городах, но к началу нашего повествования едва-едва добредшей до нижегородской провинции. Самою роскошною одеждою Лизе прежде мнился простенький черный роброн, которым они обменялись с Лисонькою и который едва не сделался саваном для венчанной жены Алексея Измайлова. Нынешнее же платье… Мягко переливался ясно-голубой шелк, то играя глубокою синевою в пышных складках, то жемчужно сияя на гладком лифе и узких, лишь до локтя доходивших рукавах, отороченных жемчужно-серыми кружевами. Ими же спереди была украшена разрезная юбка с пепельно-серыми вставками. Ослепленная Лиза решила, что не иначе роброн сей был выкраден каким-нибудь крымским башибузуком[86] у самой императрицы российской или же у польской королевишны!
– Господин наш султан, – неодобрительно поведя бровями, изрекла Гюлизар-ханым, – приказал, чтобы ты отныне носила одежды Ференгистана[87]. Много добра у него в сундуках, и каждый день ты будешь надевать новое платье, чтобы ярче блистала твоя красота, ибо каждому драгоценному камню нужна своя оправа, не похожая на другие!
Последние слова Гюлизар-ханым проговорила не то торжественно, не то насмешливо, и Лиза поняла, что она повторила повеление Сеид-Гирея, окрасив его собственным отношением к Лизе. Да черт с нею, с этой черномазой! Пока для Лизы важнее всего благорасположение Сеид-Гирея, и уж из этого-то она попытается извлечь все возможное.
