Когда же фанатизм, смешанный с жестокостью, встречается у прирожденных преступников, естественно, что он принимает кровавую окраску, которая передается другим – не настоящим преступникам, а преступникам по страсти, – так сказать, профессионально.
Быть может, станут удивляться, что такая нелепая и противная всякой логике идея могла вдохновить до фанатизма столько людей; но не нужно забывать, что если учение само по себе бывает ошибочно, то не всегда ошибочны некоторые его исходные пункты; главная же суть в том, что справедливые и общедоступные мысли никогда не приводят к фанатизму. Фанатизм большей частью рождается на почве нелепых и спорных идей. Вы найдете тысячу фанатиков какой-нибудь теологической или метафизической проблемы, но никогда не встретите фанатика геометрической теоремы. И чем страннее и нелепее идея, тем больше она притягивает к себе сумасшедших, маттоидов и истеричных; в особенности это часто случается в политике, где каждый частный триумф становится триумфом общественным, где все до смерти включительно находит себе отклик, и фанатик готов не только пожертвовать жизнью, но и претерпеть всякие мучения. О, как плохо знают историю и человеческую психологию те, которые измышляют постоянно новые наказания преступникам-фанатикам!
Но, зададут нам вопрос, почему же, если все эти альтруисты – сумасшедшие или фанатики, их действия последовательно обдуманны, стратегически планомерны?
Ответить на это очень легко: ясно, что стратегические планы, заговоры – только выдумка бессильной полиции; в крайнем случае, эти злоумышленники часто действуют вместе, но отнюдь не образуют комплотов, и действия их носят печать дезорганизации. Дикие нападения, которые они совершают против совершенно невинных и незнакомых граждан, как, например, Льетгаута и Вальяна, – лучше всего прочего доказывают отсутствие планомерности в их действиях. И то, что они думают, что делают благодеяния человечеству своими убийствами, служит доказательством их извращенности.
«Большая часть анархистов, – пишет Бюрдо, – принадлежат к
Величайшее же безумие их в том, что они считают себя вправе убивать; а когда их жертвы пытаются отомстить им, применяя к ним их же средства, они сейчас же начинают взывать о мести.
Характерным признаком анархистов служит не только альтруизм, но в гораздо большей степени отсутствие свойственного всем людям мизонеизма (боязнь всего нового), а в особенности людям, стоящим на одной с ними ступени культурного развития.
Гамон спрашивал анархистов, что заставило их вступить на этот путь. Ответ чаще всего получался следующий: «Мы носили в себе дух восстания, дух мщения, вызванный или причинами личного характера, или соответствующим чтением».
«Я терпел нищету, – пишет Фохт, рабочий 24 лет, – я по 2 дня оставался без пищи, и дух возмущения заговорил во мне».
Другой говорит: «Меня били в народной школе: я возмутился и убежал оттуда».
«Я прочел Виктора Гюго, – говорит третий, – и дух мой восстал против всех угнетений современности».
Кто читал Валлеса, тот, вероятно, заметил, как у него дух возмущения направился, в конце концов, против матери, затем родственников и т. д.
В большинстве случаев дух возмущения бывает прирожденным или наследованным, почему не приходится искать никаких внешних причин. Один анархист пишет: «Я с детских лет ненавидел учителя и хозяина; когда мне что-нибудь приказывали, мне страстно хотелось не исполнять этого; в гимназии я был отчаянным сорванцом». Это пишет Лазаре, анархистский писатель. «Я был исключен из гимназии, – говорит другой, – потому что я все переворачивал там вверх дном».
«Мой отец был новатором, а я, уже будучи учеником, мог работать только над тем, что мне было по вкусу».
Анри был сын отчаянного коммунара, Паделевский – брат, внук и правнук бунтовщиков.
Любовь к новому у анархистов стоит в связи с болезненным состоянием их нервной системы. Я уже много раз подробно доказывал, что люди вообще ненавидят все новое, и только прирожденные преступники и ненормальные – ищут его. Склонность эта зависит или от их некультурности, или от болезненности; проявляется она в виде бесполезных странностей и оригинальностей непонятных и жестоких.
