— И, черт побери, он был прав. Генерал, лакая бренди в своем чертовски привилегированном клубе в Сент-Джеймсе[203], изрек как-то: «Убейте его! Уничтожьте это дурное семя, чтобы я больше о нем не слышал! В нем течет не моя кровь: его мать была шлюхой!» И все же я плоть от плоти его, и он это знает. Так же, как знает и то, откуда у меня эти заскоки садистского толка: у каждого из нас довольно обширный список излюбленных занятий.
— Выходит, он знал… о твоей болезни?
— И знал и знает. Отец не пускал меня в Сэндхерст[204], — это наш Уэст-Пойнт[205], если тебе неизвестно, потому что не хотел, чтобы я связал свою судьбу с родной его армией. Он прикинул, что меня там вычислят, и это бросит тень на его светлый образ. Его чуть не хватил удар, когда я поступил-таки в военное училище. Он не мог спокойно спать, пока ему не сообщили тихо, что со мной покончено: я мертв, и от меня даже не осталось следов.
— Зачем ты рассказываешь мне все это?
— Очень просто, — ответил бывший коммандос, пронзая взглядом Джейсона. — Как я понимаю, из нас только один выйдет из этой схватки живым. Я сделаю все, чтобы им оказался я, о чем ты уже слышал. Хотя не исключено, что меня ждет поражение: ты малый ловкий. В таком случае ты составишь себе имя, от которого содрогнется весь этот чертов мир, и, возможно, даже сорвешь неплохой куш в области литературы и кино… Ну, да ты и сам знаешь, как это делается.
— А генерал тем временем будет мирно почивать до конца дней своих?
— Почивать? Да он голову расшибет себе от ярости! Ты невнимательно меня слушал. Я сказал, что ему нужно было только знать, что я бесследно исчез и имя мое никогда не всплывет на поверхность. Но ничто не канет в Лету. Все будет выставлено на всеобщий обзор, как подштанники Мэгги, вся эта куча дерьма. И никаких извинений с моей стороны, приятель! Я знаю, что представляю собой, и открыто признаю это. Все мы разные. Таких, как я, можно называть по-всякому: и антиобщественными элементами, и закоренелыми преступниками, и просто падалью. Но меня отличает от других то, что я достаточно умен, чтобы не строить никаких иллюзий на свой счет.
— И к тому же ты ничего не намерен менять, — спокойно сказал Борн.
— О да, меня вполне устраивает мое положение. Оно пьянит меня… Но взглянем на это с другой стороны. Предположим, что я проиграл, и моя история стала достоянием гласности. Ты представляешь, сколько в таком случае антиобщественных элементов получат стимул к дальнейшим действиям? Сколько людей определенного склада пожелают занять мое место, как в свое время я занял твое? Этот чертов мир кишит Джейсонами Борнами! Скажи им только, куда бежать, и подай идею, и они собьются в стаю у старта, чтобы тут же рвануть вперед. Неужели ты не видишь, что в основе специфического дарования француза выискивать достойного его ученика лежало глубокое осознание этого факта?
— Я вижу во всем этом только грязь, и больше ничего.
— У тебя отличное зрение. И то, что видишь ты, увидит и генерал, — ту же грязь, в которой, как в зеркале, отразилась сущность его самого. Он вынужден будет, задыхаясь от ярости, до конца дней своих жить с этим камнем на сердце.
— Если он тебе ничем не помог, ты смог бы помочь себе сам, чтобы стать настоящим человеком. Ты достаточно умен, чтобы понимать это.
— Уж не хотел ли ты, чтобы я отказался от всех своих забав и не принимал участия в захлестнувшем наш мир беспределе? Это немыслимо, приятель. Когда ты берешься за какое-то дело, оплачиваемое особо щедро, то рассчитываешь на то, что рано или поздно тебе подвернется счастливый случай выйти из игры еще до того, как все раскусят тебя. Я нашел такую работу, но судьба мне не улыбнулась. К сожалению, конкуренция вытравливает все лучшее из наших душ, не так ли? Мы остаемся в живых только потому, что кого-то это еще устраивает. Ну и отсюда возникает безудержное стремление к пьянке. Спиртное придает нам уверенность и даже смелость, позволяющие приступить к выполнению задания, за которое при иных условиях ты не смог бы взяться.
— Но не пьешь же ты во время работы!
— Конечно нет, но остаются воспоминания. Ты и после того, как расстался с виски, продолжаешь бравировать своей способностью совершать, казалось бы, невозможное.
— Чушь все это! — решительно заявил Джейсон Борн.
— Не совсем, — возразил убийца. — Ты ищешь опору в чем бы то ни было.
— В тебе сидят два человека, — сказал Джейсон. — Одного ты знаешь, другого — нет или просто не желаешь знать.
— Неправда, — ответил коммандос. — Я прежде откину копыта, чем на свет появится этот второй человек, так что не обманывайся зря. Не вводи себя в заблуждение, мистер Настоящий! Лучше вгони пулю мне в голову, а не то я разделаюсь с тобой при первой же возможности! Убью тебя, если только сумею!
— Ты просишь меня покончить с тем, с чем тебе невмоготу жить.
— Оставь все это, Борн! Не знаю, как у тебя, но у меня случаются заскоки, и я хочу, чтобы они были! Не желаю жить без них!
— Так чего же тогда ты просишь меня освободить тебя от них?
— Прекрати, козел!
— Вот и опять ты выдал себя.
