Дэвид отвел глаза от двери и пошел по направлению к лестнице, соединявшей прихожую со вторым этажом. В памяти его, перегруженной фактами и впечатлениями, всплыла одна фраза, произнесенная таинственным, так и не представившимся ему человеком с гипнотизирующим голосом.
Уэббом овладел ужас. Издав вопль, он взлетел вверх по лестнице и, ворвавшись в спальню, бросился к отпечатанной на машинке записке, лежавшей на постели. Не без трепета он поднял ее и подошел к туалетному столику жены. Там он включил лампу и занялся изучением текста.
Если бы сердце его было способно взорваться, оно бы разлетелось на мелкие кусочки. Но этого не случилось, и Джейсон Борн поневоле был вынужден продолжать тщательное исследование записки.
Не требовалось особых усилий, чтобы заметить неровное, с легким наклоном, расположение букв «R» и «d» и нечеткую пропечатку верха строки.
Ублюдки!
Они напечатали записку на его собственной пишущей машинке!
Только так, по их понятиям, и должна вестись вербовка.
Он сидел на прибрежной скале. Ему многое предстояло обдумать. Прежде всего необходимо было определить, с чем он столкнулся сейчас, чего ждут от него и кто именно манипулирует им. Он понимал, что ни в коем случае не должен поддаваться панике или чему-то такому, что хотя бы отдаленно напоминало ее: человек, потерявший от страха рассудок, становится беззащитным, и его легко устранить. Но нельзя и идти напролом, если он не желает верной гибели ни Мари, ни себе. В общем, ситуация до крайности сложная.
С такой Дэвиду Уэббу не справиться. А это значит, что на сцене вместо него появится Джейсон Борн.
Боже, это же безумие! Мо Панов снова посоветовал тому, кто был для него лишь Уэббом и никем иным, прогуляться по берегу моря, а этот Уэбб — тот, которого знал Моррис, — перевоплотился сейчас в Джейсона Борна, чтобы взглянуть его глазами на суть происходящего и принять решение, типичное для этого субъекта. Говоря иначе, Уэбб должен был подавить в себе одну сторону своей натуры, а другой предоставить свободу проявлять Себя в полной мере.
Как ни странно, в этом не было ничего невозможного или чего-то такого, что могло бы травмировать душу Уэбба. А все потому, что у него отняли Мари. Его любовь, его единственную любовь… Даже подумать страшно о том, что произошло!
«Нет, она не сокровище, — возражал тот, — она моя жизнь!»
Слежка.
Слово простое. А выражает оно невероятно сложную систему наблюдения…
Уэбб спустился со скалы, добрался по малохоженой тропинке до улицы и направился к своему дому, угнетающе пустому теперь. По дороге в его памяти промелькнуло одно имя и исчезло, чтобы тут же возвратиться назад. Лицо человека, носившего это имя, постепенно обрело зримые очертания, что не доставило особой радости Дэвиду, испытывавшему по отношению к этому типу чувство глубокой неприязни.
Этот субъект, Александр Конклин, дважды пытался убить Уэбба и каждый раз был близок к успеху. Однако, как следовало из рассказов Дэвида, из его многочисленных откровений во время бесед с Мо Пановым, с которым он делился даже тем, что помнил крайне смутно, Алекс Конклин, находившийся тогда в Камбодже, был близким другом сотрудника международного отдела Уэбба, его жены Тхай и их детей. Когда же с небес обрушилась смерть, окрасившая реку кровью, и Дэвид, охваченный яростью, бросился в Сайгон, то это он, его приятель из Центрального разведывательного управления Алекс Конклин, отыскал ему местечко в одном полулегальном формировании — отряде под названием «Медуза».
«Если ты выдержишь испытание джунглями, то станешь для них человеком нужным. И помни: ни на мгновение не спускай с них глаз, наблюдай за ними, за каждым сукиным сыном!»
Уэбб вспомнил сейчас эти слова и, главное, — то, что произнес их Александр Конклин.
