Те два года, что моя мать была Ткачихой и не могла жить с нами в лесном доме, я каждый вечер бегал смотреть на фонарь. Быть Ткачихой означало великую честь, я гордился своей матерью и уважением, которое оказывали мне товарищи, но в то же время я скучал, сожалел об ее отсутствии и остро ощущал пустоту в нашем доме. Когда отец рассказал ей о моих переживаниях, она взяла меня на руки и сказала, что в свое заклинание, зажигающее каждый вечер фонарь, она включила мое имя. Если я увижу горящий фонарь, то должен помнить, что ее сердце со мной, она охраняет меня в ночи. С тех пор я всегда чувствовал, что свет фонаря Ткачихи особо оберегает меня. Была холодная зимняя ночь, когда я, уже двенадцатилетний, пришел посмотреть на фонарь и увидел, что он не горит. Той ночью она умерла от внезапного приступа лихорадки.
Александр крепко спал, а я сидел на пороге дома для гостей, глядя, как фонарь на доме Ткачихи вдруг загорелся мягким желтым светом. Я не мог не думать о своей матери… и об отце. И сильно тосковал по ним обоим. Моя мать обладала удивительной силой, она стала моим первым учителем на пути волшебства. Она подогревала мое воображение своими чудесными рассказами и учила разбираться в мире собственных ощущений. Обращать внимание на самые простые и заурядные вещи, вглядываться в них. Она была убеждена, что я смогу слушать тишину, так же как и звук, видеть то, что отсутствует, как и то, что лежит рядом. Она научила меня странным вещам: видеть и осязать звук, слышать и пробовать на вкус цвет и форму.
Но я убежден, что самому главному научился у отца, хотя в нем вовсе не было мелидды. Он был высоким, худым. Очень любил книги. Он мог бы стать учителем или ученым и провести свою жизнь в радости познания нового. Но был эззарийцем, у которого, как я уже сказал, не было мелидды и который не мог позволить себе подобной роскоши. Он проводил дни на полях за лесом, где выращивал хлеб для ведущих войну с демонами. До того как начать ходить в школу, по утрам я отправлялся с отцом на поля. Я то ехал на его плечах, то шлепал по лужам, выдирал сорняки или собирал в саду яблоки, пока не приходило время возвращаться домой. Это были чудесные дни. После ужина он садился в кресло у себя в кабинете и открывал книгу, но часто бывал таким усталым, что тут же засыпал, не прочитав ни строки. Прошло много лет, прежде чем я понял его грустную улыбку, которую видел в тот день, когда обнаружилось, что во мне есть мелидда. Он знал, в отличие от меня, что наши дни вместе сочтены. Мне еще повезло, что не пришлось уезжать из родного селения, я остался дома, чтобы научиться самоотверженности, долгу и чести не от Ловцов и Смотрителей, не от матери, которая стала Ткачихой, а от отца, чьим даром было отдавать все, что он так сильно любил.
Я улыбнулся, глядя на горящий фонарь. Все эти годы казалось, что отец похоронен глубоко в недрах памяти, но вышло, что он никогда меня не покидал. Голос, который помог мне преодолеть все и выжить, был его голосом.
Из-за деревьев выскользнула темная тень. Я поднялся ей навстречу. Это была Катрин.
— Я должен вернуться, прежде чем проснется Александр. Я обещал быть с ним. В остальном — располагайте мной. Только скажи, где мне встать.
Она не улыбнулась. Ничего не сказала. Просто развернулась и направилась к лесу.
Это было правильное начало. Никто не говорит с испытуемым в дни, предшествующие его экзамену. Испытуемый должен быть полностью сосредоточен на себе: физическая подготовка, ясность ума, сила чувств, чистота помыслов и проверка знаний. Я вздохнул, идя за Катрин. Единственный вопрос, который меня мучил, — в какой области я подготовлен хуже всего. Но сила воли была со мной, поэтому я запретил себе размышлять на эту тему. Не думать ни о победе, ни о поражении.
Катрин не повела меня в дом Галадона, мы шли все дальше в лес и вышли на каменистую поляну, освещенную тремя лампами, висящими на сосновых ветвях. Струйки пара поднимались от темного озерца, окутывая стоящего на противоположном берегу Галадона. На старике был темно-синий плащ Смотрителя. Он опирался на посох, использовавшийся, чтобы собрать в одну точку свою мелидду. Я остановился на краю поляны и поклонился ему, как обычно кланялся учителю ученик. Он поднял свой посох и указал мне на озерцо. Слова были излишни. Я знал, чего он хочет.
