Я мучительно пытался снять с себя заклятие демонов, но то, что он захватил меня врасплох, сыграло свою роль. Оставалось только обзывать себя идиотом и еще тысячами подобных имен. Как можно было проявить такое легкомыслие?
Через дворцовые ворота, через внутреннюю стену, потом во внешнее кольцо города, слишком тихого, слишком пустынного, в сторону раскинутых за городом шатров. Корелий тащил меня по темным закоулкам, освещенным только дымными факелами, через кварталы воров и мошенников, проституток и прокаженных, в самый темный и вонючий угол городка из шатров. Здесь стояла гробовая тишина, которую нарушали доносящиеся откуда-то звуки порки и стоны.
Он втолкнул меня в грязный деревянный чулан. Потом пнул болезненного вида парня, храпевшего в углу на куче тряпья:
— Раздень этого и привяжи к столбу, чтобы твой хозяин мог как следует разглядеть, что я для него достал. Но не смей трогать этой вещи. — Он постучал пальцем по медальону. — Если ты снимешь это, он превратится в чудовище. Он обычно пожирает таких негодяев, как ты.
Парень сделал так, как ему было приказано. Он пожирал глазами мои одежды, по мере того как снимал их с меня. Корелий говорил с человеком в полосатых штанах и ожерельем из костей, вештарским работорговцем. Кровь застыла у меня в жилах. Вештарцы держали своих рабов постоянно в цепях или клетках, они морили их голодом и унижали, не позволяли им разговаривать, думать или просто двигаться, считая это величайшей милостью, которой рабы не достойны. Вештарцы утверждали, что так их боги велят обращаться с дикарями, доводить их до смерти среди песков пустынь, чтобы они могли очиститься. Очиститься. Если бы я мог издать хоть звук, я бы рассмеялся. Даже худшие из дерзийцев отказывались иметь дело с вештарцами, считая их слишком жестокими.
Еще один человек подошел к Корелию и вештарцу, и все трое направились ко мне. То, как келидец разглядывал мои шрамы, было уже плохо. То, как вештарец ощупывал мои руки и спину, словно решая, куда поставить собственное клеймо, тоже было плохо. Но третий… при виде третьего мое сердце едва не замерло в груди. Третьим был Рис.
— Когда-то… очень давно… ты поклялся отрезать мне яйца, если это потребуется для моего спасения. Не пора ли?
В лице Риса ничего не дрогнуло. Он не двинулся, когда Корелий подошел и коснулся медальона, а я закричал от захлестнувшей мою душу и тело волны боли. Я безжизненно свисал на своих веревках. Он смотрел, его лицо ничего не выражало, пока вештарец и келидец сговаривались о цене. Он спокойно выслушал, как вештарец обещает Корелию, что меня уже через час увезут как можно дальше в пустыню, где никто никогда меня не найдет. Он ничего не сказал, когда Корелий стал объяснять погонщику, как надеть на меня вештарский ошейник, не снимая медальона, чтобы я был вечно связан и не мог воспользоваться силой. Его глаза так и не встретились с моими, и моя душа канула во тьму отчаяния.
— У нас у всех свои мечты, правда? — спросил Корелий, обращаясь к моему старому другу, когда вештарец ушел за своим золотом. — Я сделал все, как мы договаривались. Этой ночью мы будем спокойно спать. И вам не придется больше беспокоиться о мести. Вештарцы знают, что делать с рабами. Они справятся с этим лучше вас.
Рис лениво провел пальцами по ножнам кинжала.
— Вы ничего не сказали о вештарцах, — сказал он наконец ничего не выражающим голосом. Моя кожа покрылась мурашками.
— Вы хотели лишить его свободы и не убивать. Я хотел, чтобы его мучения длились вечно. Вот и решение. Еще у каждого из нас будет по горсти монет, чтобы мы могли забыть о своих неприятностях.
Рис отошел от келидца и двинулся в мою сторону, словно собираясь рассмотреть меня повнимательнее. И вот теперь он встретился со мной глазами… и его холодные темные глаза были полны раскаяния. Еще в них была смерть.
— Золото было бы кстати, — произнес он. — Но я все-таки расторгаю сделку. — Почти неуловимым движением он выхватил меч и кинжал. Поддев медальон кончиком кинжала и произнеся нужное слово, он сдернул цепочку с моей шеи и швырнул медальон в горящий поблизости костер. Мечом он перерезал удерживающие меня веревки.
