— Наверное, ты прав, — он кивнул головой. — Перед тем, как покинуть город, Корелий принес мне микстуру для улучшения сна. Он слышал, что у меня бессонница. Я отказался от его микстуры, заявив ему, что сплю как сурок. Он целый вечер только об этом и говорил, все выпытывая, какое снадобье я использовал. Сказал, что когда-то занимался врачеванием, и с тех пор интересуется лекарствами. Потом он еще спросил, кто мне посоветовал мое лекарство. Мне показалось, что вопрос странный… ведь ты предсказал его.
— И что вы ответили ему? — Я должен был узнать, чтобы избавиться от тяжести на душе.
— Я сказал, что никто не смеет мне советовать с тех пор, как я покинул детскую.
Дней десять спустя, на церемонии закрытия Дар Хегеда, я заметил, как слегка похудевший, с сияющими глазами принц Александр поднял почтительно склонившуюся перед ним в реверансе юную даму с золотистыми волосами. Он поддержал ее под локоть и как бы случайно провел рукой по ее груди. По его взгляду и ее плотоядной улыбке я догадался, что мое лекарство подействовало. Я больше не ощущал беспокойства, только обычную неловкость, поскольку снова исполнил желание дерзийца. Но Александр всегда добивался выполнения своих желаний, так что я был рад хотя бы тому, что девушки-рабыни не будут больше страдать от неудовлетворенной похоти принца.
Келидца не было во дворце, но музыка демона изредка начинала негромко звучать у меня в голове, подобно тому, как свежий летний ветер иногда приносит с собой запах падали.
Участие в решении постельных проблем Александра никак не отразилось на натуре эззарийца, давшего обет безбрачия. Но я так и не смог избавиться от своих мрачных видений. Мне удавалось сохранять выдержку и самообладание в течение всего дня и видеть более-менее спокойные сны по ночам, но периодически в них вторгались непрошеные гости. Однажды ночью после завершения Дар Хегеда Дурган разбудил меня как раз во время одного из кошмаров.
— Вставай, эззариец!
— Что, принц еще не утомился за день? — Вопрос прозвучал раньше, чем мне удалось окончательно проснуться и прикусить язык. Желание снова заснуть и досмотреть, чем же закончился мой запутанный сон, было сильнее чувства вины.
— Ты нужен не принцу, а мне.
Я сел, как всегда неловко из-за короткой цепи, приковывавшей меня к стене, и попытался стряхнуть с себя остатки сна.
— Что случилось, мастер Дурган?
— Нам доставили десять рабов в качестве уплаты налога, один из них, кажется, нарывается на неприятности. Я подумал, что всем будет лучше, если ты поговоришь с ним.
Я уже достаточно проснулся, чтобы сдержаться и не плюнуть на эти слова склонившегося надо мной толстяка. Были рабы, которые шпионили за другими, которые доносили обо всех словах, сказанных в гневе или расстройстве. Были рабы, которые пороли и клеймили других. Или отнимали у других пищу, думая таким способом выделиться и повысить свой статус. Если бы я не делал скидку на то, что все мы здесь несколько не в своем уме, я давно бы уже кинулся убивать их голыми руками. Сам я жил в установленных для себя самого жестких рамках. И Дурган ошибся, думая, что я стану вдруг его помощником, его союзником в обмен на его расположение. Я должен был твердо объявить об этом.
— Нет, мастер Дурган. Думаю, я не тот, кому следует поручать подобные дела. У меня не получится!
— Тьфу! Это не то, что ты подумал. Этот парень не протянет и нескольких дней, если ты не образумишь его. Пойдем, — Дурган снял с меня наручники и повел к лестнице в подвал. Он сунул мне в руку небольшой фонарик, потом отпер крышку люка и спустил лестницу. Голос его упал до шепота. — Если ты считаешь, что жизнь стоит того, чтобы жить, пусть даже в оковах, тогда иди. Постучишь дважды, когда захочешь выйти.
Я был заинтригован. Если Дурган хотел запереть меня в подвале, ему не было нужды прибегать к таким уловкам. Он мог бросить меня туда в любое время. То, как он поднял меня посреди ночи, говорило о том, что он не желал, чтобы кто-нибудь из его помощников или других рабов знал о его делах. Я поднял фонарь над головой и стал спускаться.
Ему было не больше шестнадцати. Забившись в угол, он дрожал от холода и слабости. Кожа его отливала бронзой, волосы были черными, также как и широко расставленные, немного раскосые глаза, сейчас широко раскрытые от страха и боли. На обнаженной спине виднелись следы кнута, знак креста в круге на его плече еще не зажил.
— Тьенох хавед, — негромко произнес я. Я приветствовал его от всего сердца. Это было особое приветствие. Непонятное постороннему. Но он не был посторонним. Он был копией меня шестнадцать лет назад. Он был эззарийцем.
