Оказывается, 1997 год ничем не лучше 1947. Исчезновения, шпионаж, убийства, война. Насколько сильно отличаются представления лорда Волан-де-Морта и Тома Риддла о лучшем мире? С восторгом лорд Волан-де-Морт обретает нового, не уступающего ему по силе союзника, который, по его мнению, будет залогом победы в этой войне. И всё бы ничего, если ни одна проблема, имя которой Гермиона Грейнджер. P/S. Практически никаких отклонений от канона, Том Риддл vs Волан-де-Морт (нахождение в одном времени).
То, что сейчас испытывал Том Риддл, не поддавалось никакому описанию.
Он тяжело дышал, пытаясь привести дыхание в норму, но ему казалось, что это практически невозможно. Горючая смесь чувств разрывала грудь, пытаясь растерзать всё его существо на куски. Ощущений было слишком много, и все они были невероятно сильными, чтобы мгновенно обуздать их.
Такого Том в своей жизни ещё не испытывал. Голова ужасно кружилась, не позволяя словить координацию движений, поэтому он долгое время не мог оттолкнуться ладонью от земли и встать с колен. В горле — жуткая тошнота, но она была обманчивой, однако усиливала головную боль. Виски стучали так, словно кто-то пытался пробить ему голову. Но самое главное — было чувство, что кто-то проткнул ему сердце насквозь, только почему-то оно продолжает биться, а Том продолжает дышать и жить.
Это не был никакой яд, как сначала подумал Том. Это была магия его крестража — диадемы Когтевран, которая должна была притянуть его к волшебнику, что по случайности или не случайности столкнулся с его кусочком души, главная задача которого притянуть в новый мир Тома. Это могло означать несколько вещей: во-первых, кто-то нашёл его диадему в неизвестном ему будущем, а во-вторых, кто-то открыл ему свою душу. Исходя из этого, можно было сделать сразу вывод, что либо Том в будущем погиб и теперь вернулся с помощью магии крестража, либо кто-то по неосторожности наткнулся на него и всё равно притянул двадцатилетнего Тома в новый мир, выдернув из прошлого, из 1947 года, когда Том создал этот крестраж. Кусочек души сделал своё дело — впустил его в новую действительность и слился с ним воедино; в диадеме больше не существовала его душа, она вернулась обратно к нему. Вернулось к нему то, от чего он избавился в феврале 1947 года, находясь в Албании, за две недели до выступления перед потенциальными сторонниками в Берлине.
И теперь все чувства, что были в магическом артефакте, вселились в Тома, и к таким чувствам он, мягко говоря, был не готов. Необычайное тепло жалило каждую клеточку кожи, заставляло трепетать каждый волокон нерва и бушевать каждый лейкоцит в крови. С теплом невозможно было справиться — оно было слишком громоздким и мощным, а самое главное — вызывало неутолимую и нестерпимую жажду. Его тянуло выпустить своё тепло, лишь бы оно перестало сжигать душу, и теперь он знал, кто нашёл его крестраж, кто притянул его в этот мир, и, более того, осознавал, к кому стремятся его чувства.
Это был огромнейший прокол во всём плане. Как клочок его души смог так жестоко промахнуться? Это была грубейшая ошибка, которая могла испортить абсолютно всё! Из-за этого он даже сейчас не мог подняться на ноги, чтобы осмотреться — чувства душили и плавили его, пробуждая неистовую злость.
Гермиона Грейнджер — умная и сообразительная студентка — указала ему ошибку в гениальном плане. Она высказала ему свою идею и подтолкнула к мысли, что все его хитросплетения могут обернуться для него плачевно, а именно: Том, переставая быть крестражем, ощутит всё то, что должен был чувствовать его кусок души. Тогда он над этим посмеялся, уверенный, что ни одна клеточка в его сердце не шелохнётся от существования Гермионы.
Риддл никогда так не ошибался.
Воссоединившись со своей душой, он мгновенно осознал, насколько были правдивы предположения Гермионы, и насколько самонадеянны были его мысли. Надо же было так вляпаться с этой гриффиндоркой? Том чувствовал необъяснимое притяжение и всем своим нутром ощущал, что лоскут его магии, которым наделил его крестраж Гермиону, находится где-то рядом. Словно невидимая ниточка тянула вперёд, заставляя подняться и отыскать необходимое.
Вместе с теплом в крови бурлила злость, которая стремительно увеличивалась, затмевая рассудок. Тому хотелось закричать во всё горло о том, какой же он дурак! Как же можно было так просчитаться? Как же ему выносить в себе эти чувства? И что, чёрт возьми, делать с этим дальше?!
Том приходил в себя, чувствуя, как отпускает головная боль и отступает тошнота, однако невидимая нить с каждой секундой тянула его сильнее. Со стоном он выпрямился на коленях, посмотрел на свою ладонь, в которой была крепко сжата диадема, и запрокинул голову назад, глубоко и тяжело вздыхая. Глаза устремились к сгустившемуся тучами небу. Том замер, пытаясь уловить в себе душевное равновесие, заглушить тепло злостью и яростью. У него должно быть достаточно самообладания, чтобы справиться с такими идиотскими чувствами, что норовились выбраться наружу.
Глубокий вдох. Ещё один. И ещё.
Том опустил голову и тряхнул ею, концентрируясь на своих мыслях.
