Юргену в эту осеннюю ночь не спится. За час до полуночи он поднимается и приказывает разбудить Цвайканта, который исполняет обязанности связного.
В карауле двое солдат из отделения Барлаха. Они охраняют покой товарищей.
Воздух теплый, даже дуновения ветерка не чувствуется. В темном небе светит луна, а в просветах между вершинами деревьев мерцают звезды. Юрген и Цвайкант сидят, прислонившись спинами к стволам елок, неподалеку виднеется силуэт бронетранспортера. Водитель спит, положив руки и склонив голову на руль.
— Прямо-таки романтическая ночь, не правда ли? — тихо произносит Юрген.
— Почему «прямо-таки», а не просто «романтическая»?
— Потому что романтика исчезнет, едва загрохочет оружие, заревут моторы, заработает рация.
— Понятно. Позвольте осветить еще один пункт.
Юрген отмахивается:
— Осветите его в другой раз, а сейчас объясните, откуда взялась ваша манера выражаться. Она кажется старомодной, я бы даже сказал, архаичной. Например, фраза, которой вы обязаны своим прозвищем, напоминает мне изречение из старого фолианта.
Цвайкант смеется:
— Так оно и есть. Фраза эта меня так восхитила, что я взял ее на вооружение.
— «Восхитила», «на вооружение»… Мне кажется, вы нарочно употребляете такую терминологию. А что скрывается за ней? Своего рода романтика?
— Способ человека выражать свои мысли содержит определенную позицию. Мой — тоже… Я использую те термины, которые мне кажутся наиболее подходящими для выражения моих мыслей. В нашем языке, например, есть немало слов, способных выразить радость, но значительная часть молодежи ограничивается одним словом — «фартово», сводящим на нет всю гамму эмоций.
— Не слишком ли строго вы судите?
— Лучше судить слишком строго, чем поверхностно. Это касается всех сторон жизни. Извините…
— А почему вы извиняетесь?
— Потому что мое высказывание носит общий характер, никого конкретно я в виду не имел, — тут же заявляет Цвайкант.
— Но разговоры обо мне во взводе ведутся, не правда ли?
— Да, — нехотя признается собеседник, и Юрген чувствует, что тема ему неприятна.
— И что говорят?
— Всякое. Сколько людей, столько мнений. Это обычное явление. Но многим не очень нравится, что человек, который по должности отвечает за соблюдение не только уставных требований, но и этических норм, сам же их нарушает. В связи с этим возникает вопрос: соблюдает ли он вообще этические нормы?
— Стало быть, ребята перестали меня уважать?
— Нет. Ребята ценят ваши военные знания и способности, музыкальный талант, уважают вас как человека. Но ведь командир — пример для подчиненных во всем. На него равняются остальные. Неплохо было бы, товарищ лейтенант, если бы вы урегулировали свои личные дела.
В два тридцать объявляется боевая тревога. Темно хоть глаз выколи, небо заволакивают тучи, порывы ветра предвещают долгожданный дождь. На марше взвод выполняет задачи охранения. Машины идут по незнакомой местности, подфарники освещают впереди лишь несколько метров разбитой колесами и гусеницами лесной дороги.
Вдруг на проезжей части возникает человеческая фигура — майор-посредник с повязкой на рукаве. С ближайшей просеки выползает штабная машина. Водитель нажимает на тормоза, и машина останавливается.
— Кто ваш заместитель? — спрашивает майор.
— Старшина Глезер.
— Кто замещает Глезера?
— Сержант Майерс, командир первого отделения.
— Кто второй заместитель?
— Сержант Барлах.
— Третий?
— Сержант Рошаль.
— Передайте ему командование на следующий этап маршрута. Вы и ваш заместитель — пересядьте в мою машину.
— Есть, пересесть в вашу машину! Сержант Рошаль, ко мне!
Юрген хочет проинструктировать Рошаля, но офицер-наблюдатель пресекает его попытку:
— Вы отдали приказ на марш?
— Так точно.
— Отлично. А теперь вы временно «вышли из строя». Пусть сержант действует самостоятельно.
— Прошу минуту, чтобы сориентироваться на местности и оценить обстановку, — обращается к нему Рошаль.
— Согласен. Действуйте!
— Рядовой Вагнер, ко мне!
«Хорошо, что я внимательно следил за маршрутом», — думает Рошаль, отыскивая на карте ориентир, по которому потом можно будет проверить направление движения.
— По местам! Вперед! Рядовой Вагнер, следите за дорогой и местностью.
Едва он успевает произнести эти слова, как радист принимает сообщение: предусмотренный маршрутом участок пути от развилки дорог непроходим. Приказано установить новый маршрут, решение доложить.
Рошаля охватывает страх: кто может знать заранее, какова в действительности дорога, обозначенная на карте как проезжая?
— Стоп! — приказывает он. — Дело дрянь. Идите сюда!
Принимается решение свернуть на лесную просеку, которая примерно за километр до пункта назначения уходит влево, а потом, севернее, вновь выходит к дороге, предусмотренной маршрутом.
— Внимание! — напоминает Рошаль. — Через каждые двести метров от просеки отходят ответвления. Если ошибемся, наверняка застрянем. Вперед! — Наклонившись к лобовому стеклу, он пристально вглядывается в темноту: — Вон он, наш пункт! Налево!
— Не может быть, — возражает Вагнер. — Это не он. По карте до него четыре километра, а мы проехали всего три, я следил по спидометру.
Рошаль колеблется:
