– Не нужны. Какое слово в предложении «успешный семейный бизнес» тебе непонятно?
– Грязный, – я улыбаюсь, но на самом деле я не шучу.
Он улыбается в ответ, но кажется обиженным.
– Грязный? Ты о чем вообще? Ты считаешь, это мафия или что-то такое?
– Ладно, забудь про грязный. Просто… иногда мне хочется, чтобы мы заработали все сами. Твои деньги налагают ограничения.
– Наши деньги, – поправляет он и сыплет сахар в чай. Я, как всегда, не понимаю, почему бы просто не заказать сладкий. – И нет никаких ограничений. Мне нравится работать с папой.
Я вспоминаю о его перепалках с отцом и хочу возразить, но потом решаю, что все-таки я несправедлива. Мне очень повезло с родственниками.
– Посмотри хоть на Энди с Эллен, – говорит Нолан, – думаешь, они могут позволить себе такой дом и квартиру в Нью-Йорке на его зарплату и ее редкие гонорары?
– Наверное, нет, – на самом деле я знаю от матери, кто заплатил за их дом. И еще примерно полмиллиона за ремонт. И Нолан прав – Эллен это совершенно не напрягает.
Свекровь ее иногда бесит, но в целом ей нравятся Грэмы и нравится быть частью их семьи. Наверное, в этом и разница. Пельмени вдруг приобретают вкус клея.
– А мы живем в старом доме, за который заплатили сами, – продолжает Нолан, – и он, прямо скажем, не роскошный.
Я киваю. Именно Нолан потребовал, чтобы мы не переезжали. Чтобы мы сохранили связь с Дэниелом. После нескольких лет, когда мы во всем потакали моей матери и считали его комнату едва ли не музеем, мы наконец убрали большую часть личных вещей брата и поставили двуспальную кровать на место односпальной. Считается, что это комната для гостей, но мы редко ее используем и до сих пор зовем ее «комнатой Дэниела».
– В общем, я хотел сказать, что… тебе необязательно заниматься юриспруденцией.
– Знаю, – говорю я, проигрывая ход.
– Просто ты там такая несчастная… Какой смысл в этом?
Я киваю, думая, что это отличное начало для серьезного разговора. Но, может быть, то, чем я занимаюсь, важнее того, с кем я живу? Если тебя не радует собственная жизнь, как можно радоваться, деля ее с другим человеком? Так могла бы сказать Эми. На самом деле она наверняка именно это и сказала, хоть и другими словами.
– Ты прав, – говорю я, – мне плохо.
Это кажется мне настоящим прорывом. Отличный первый шаг.
– Так увольняйся, – говорит Нолан, – прямо в понедельник. Тебе же не слабо?
Эта мысль приносит такое облегчение, что я не могу сдержать улыбку.
– Наверное, так и сделаю, – я чувствую, как у меня гора с плеч сваливается.
У меня самый понимающий муж в мире. Я что, с ума сошла – думать, что проблема в нем, когда на самом деле она в жуткой работе и вечно неоплаченных счетах? Я вспоминаю об актерстве. Как я по нему скучаю. А сколько еще есть интересных вещей, которым я могу посвятить жизнь?
А потом я слышу следующие слова Нолана – как будто пластинка останавливается.
– Подумай. Ты могла бы сидеть дома и заниматься ребенком.
Я мрачно смотрю на него, думая, что целыми днями сидеть дома с Харпер – никакое не освобождение. И, как бы ни противно мне было признаваться в этом даже себе, я бы явно предпочла самую ненавистную работу круглосуточному сидению дома.
– А потом… – он медленно улыбается. Я как будто слышу барабанную дробь, и он заканчивает предложение в точности так, как я думаю. – Мы могли бы завести второго ребенка.
У меня сжимается сердце. Нет, что-то не то с нашим браком. Я должна рассказать Нолану, что чувствую. Я почти вываливаю ему все прямо в ресторане, но убеждаю себя, что нужно ехать дальше, а Нолан должен сосредоточиться на дороге. Потом мы приезжаем на место и долго раскладываем вещи. Потом Нолан идет на пробежку, мы оба принимаем душ и одеваемся к вечеру. Потом мы сидим во дворе в огромных деревянных качалках, пьем органический мартини и любуемся закатом за туманными синими горами. Пейзаж слишком хорош, чтобы портить его разговорами. И изысканный ужин из пяти блюд в «Амбаре», знаменитом романтическом ресторане курорта, тоже.
А вернувшись в номер, мы просто падаем на кровать. Отличной еды и вина было слишком много, чтобы просто остаться на ногах, не говоря уж о серьезном разговоре.
Но утром, когда я просыпаюсь в огромной старинной кровати с пологом и несколько секунд не понимаю, где нахожусь, я решаю, что оправдания кончились.
Я переворачиваюсь и смотрю на Нолана. Он постепенно открывает глаза.
– Доброе утро, – хрипло говорит он.
– Доброе утро. Поздравляю, – я с ужасом думаю, что вряд ли наша годовщина окажется счастливой.
– И я тебя, – он зевает и потягивается, – сколько времени?
– Понятия не имею, – я смотрю в окно.
Солнце светит сквозь занавески, но не слишком ярко. Нолан тянется за телефоном.
– Вау. Почти полдевятого. Я спал, как мертвый.
– И я. Мы что, заснули, не выключив свет?
– Ага. Я проснулся где-то в два и выключил, – он улыбается. – Круто же. Ни будильника. Ни Харпер. Никаких дел. Нужно почаще так ездить.
– Ну да, – я напрягаюсь, когда он придвигается ближе ко мне.
