– Спасибо, что позвонил. Мне пора, антракт кончился, – и мрачно думаю, что сам Нолан зовет его «перерывом».
– Давай, – быстро говорит он, – надеюсь, тебе понравится.
Несколько дней после разговора с Ноланом я старательно оправдываю себя – за годы я в этом поднаторела. Я твержу себе, что мои действия были только кусочком огромного трагического паззла, и что к смерти Дэниела привела сотня причин. Тысяча. Да даже десятки тысяч.
Вот, например, Скотт Донахью, водитель «Денали», который наехал на Дэниела. Я никогда его не видела, но откуда-то знаю его версию. Ночью, когда случилась авария, он ехал в «Уолгринс» купить лекарство от кашля трехлетнему сыну. То есть, получается, мистер Донахью и его жена должны были встретиться, пожениться, родить этого конкретного ребенка, который потом заболел именно в тот день (наверняка подхватил вирус в одном из тех развлекательных заведений, которые так презирает Мередит), у них дома должно было кончиться лекарство (наверное, оба забыли его купить днем), мистер Донахью должен был выйти из дома в строго определенную минуту (скорее всего, он задержался, чтобы посмотреть новости о Ричарде Райде, который чуть не взорвал самолет в тот день). И так далее, и тому подобное.
Но на какие бы крошечные части я ни разбивала эту роковую ночь (и недели, месяцы и годы до нее), сколько бы миллиардов факторов я ни учитывала, ледяная, жестокая правда никуда не девается: Дэниел был бы жив, если бы я не напилась в слюни двадцать второго декабря две тысячи первого года.
Разумеется, я ничего не могу изменить в прошлом. Могу только жить с этим дальше, но теперь передо мной встает мучительный вопрос. Должны ли мы с Ноланом рассказать Мередит, что произошло в ту ночь? Или мне придется рассказать это самой, независимо от решения Нолана? Должна ли я сказать семье правду только потому, что они заслуживают этого? Потому что им нужно узнать все о последних часах жизни Дэниела? Или я только все испорчу?
Я думаю о последствиях такой исповеди. Может быть, папа решит, что это из-за него я столько пила. Мама наверняка так подумает. И еще будет страдать, что не воспитывала меня строже в годы моей непростой юности. Винить себя в том, что не оставила меня дома, когда я послала сестру на хрен из-за глупого свитера. А кроме того, я точно знаю, что это признание окончательно испортит мои отношения с Мередит. Может быть, навсегда. А заодно станет смертным приговором ее браку. Я знаю свою сестру, и она не простит нас за то, что мы скрывали такую тайну.
Несколько мучительных дней и бессонных ночей спустя я решаю поговорить с единственным человеком, которому могу доверять. Поздним вечером я стучу в дверь Гейба. Он наконец-то один, без Лесли.
– Да? – устало говорит он.
Я приоткрываю дверь и смотрю в темную комнату.
– Извини. Ты спал?
– Нет, – он переворачивается на бок и смотрит на меня, – только лег. Ты в порядке?
– Да. Просто хотела поговорить.
– Ну, тогда заходи.
Секунду я колеблюсь, а потом сажусь на его кровать и быстро, чтобы не успеть передумать, вываливаю ему все свои сомнения.
– Ну, ты всегда считала, что дело могло быть и в этом, – говорит он сочувственно, но все равно довольно сухо.
– Да, – я обхватываю колени руками, – но я всегда надеялась, что ошибаюсь.
– Знаю, – бормочет он.
– Дерьмо какое.
– Но может быть, тебе теперь стало немного легче? Раз уж ты знаешь? Гадать больше не надо.
Я киваю, думая, что он, как всегда, смотрит в корень.
– Да. Наверное. Но мне нужно было поговорить с Ноланом гораздо раньше.
– Или ему с тобой, – Гейб великодушно спихивает с меня вину, – и вообще, как это он ничего не сказал Мередит… невероятно.
– Ну, я тоже молчала.
– Да, но ты на ней не жената.
Я киваю.
– И к тому же, – продолжает Гейб, – Нолан знал правду, а ты только предполагала.
– Наверное, – я успела все это передумать, пытаясь оправдать себя или хотя бы уменьшить свою вину, – но мы оба виноваты.
Гейб подпирает голову левой рукой.
– Никто не виноват, Джози. Никто не сидел за рулем пьяный, например. Это был несчастный случай. Несчастный случай, который нельзя было предвидеть.
– И все-таки.
– Что все-таки? – хмурится он.
– Я все-таки сыграла в этом определенную роль. И должна рассказать обо всем семье. Они должны знать правду, – я смотрю Гейбу в глаза, надеясь, что он меня отговорит, скажет, что в этом нет смысла и пользы, – не так? – я задерживаю дыхание.
Он думает, потом медленно кивает.
– Наверное, ты права. Только дело в тебе, а не в них. Ты должна рассказать им все и двигаться дальше.
– Но я уже двигаюсь дальше, – перебиваю я, думая, что и в этом я виновата. Что я живу собственной жизнью, не навещаю могилу брата и даже не разговариваю о нем с семьей и друзьями.
– Нет, Джози. Ты топчешься на прежнем месте и везде таскаешь это с собой.
Я прекрасно понимаю, что он прав, но не могу понять, как у него язык повернулся.
– И посмотри, что с тобой стало, – мягко заканчивает он.
– Что же, интересно? – я опускаю глаза, потому что боюсь его честного ответа.
