Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе? Опять – Лучший Друг пограничников, Лучший Друг пионеров? Опять – «спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство»?
И тогда великий вождь заставлял высших руководителей партии и правительства кукарекать под столом, плясать гопака, поил до полного безобразия. Не помню, бросали ли помощников товарища Сталина в воду с прогулочного теплохода[137], но дело ведь не в разновидностях позора.
Во времена Иосифа Виссарионовича страна не видела этих унижений. Теперь всё видим сразу. Видим рабскую позу. Слышим льстивые слова: «Очень сильный ход, Борис Николаевич!» Слышим восторги по поводу крепости рукопожатия.
Телевизор чуть не каждый день показывает, как президент что-то якобы обсуждает с очередным министром. Кто же верит, что они в этот момент управляют страной или хотя бы решают некую государственную проблему?[138]
Пара в постели может заниматься любовью, зачатием, сексом. Но пара в постели перед видеокамерой делает порнографию. И все знают, для чего она делается. Для продажи. И чем грубее порно, тем глупее покупатель.
…То ли в брежневские, то ли в какие-то другие времена, разглядывая на экране плохо функционирующего владыку, я вдруг подумал: не возьмут даже сторожем. То есть окажись владыка внезапно на другой планете, где все так же, как у нас, и так же говорят по-русски, но его, владыку, никто не знает, – никто не взял бы его ни на какую работу. Ни слесарем, ни бухгалтером, ни тем более учителем (хоть бы и в младшие классы).
Напрасно нам их показывают.
Они нас не видят. Нас как бы нет. А мы их видим. Это нечестно.
Впрочем, присутствие людей-наблюдателей – необязательное условие стыда. Однажды Папа Римский очень сердился на Микеланджело. Папе не терпелось открыть новый собор, а скульптор все возился, отделывая зад последней статуи.
– Что ты копаешься?! Эту статую задвинут в нишу, и никто никогда не увидит ее зада! – кричало Первое Лицо.
– Бог увидит, – ответил подданный.
Чтобы было стыдно даже тогда, когда никто не видит, надо верить в Бога. Но, глядя на экран, приходится констатировать, что все они там, наверху, атеисты. Судьба души для них не в счет.
А если они равнодушны к собственной душе – с какой стати им заботиться о наших?
Выход один. В целях душевного здоровья нации надо запретить свободу печати. Запретить показ лица.
Назначение премьера[139] умиротворило депутатов, но жизнь людей не улучшилась.
Просто стало тише.
Телевизоры перестали кричать про неминуемую гражданскую войну, и те, кто воспринимает происходящее по газетам и ТВ, решили, будто кризис миновал.
Тяжелые времена приближались незаметно.
Крах дутой экономики был неизбежен. Но попытки сказать, что пирамида ГКО неминуемо рухнет и мы окажемся в том месте, куда совсем не хочется, – такие попытки или не воспринимались вообще, или воспринимались с крайним раздражением.
Странные (чтобы не сказать вредительские) действия правительства и паническое поведение граждан резко ухудшили положение в стране.
Только в Москве на улицу вылетели двести тысяч банковских служащих и сотрудников всяческих фирм. Выводов пока никто не делает, но они напрашиваются сами. Эти двести тысяч хорошо зарабатывали. Это благополучные семейные люди: жена, двое детей, теща… Значит, теряют работу двести тысяч, а жить хуже начинают миллион человек. И это не всё.
Именно хорошо зарабатывающие покупали хорошую одежду, хорошую еду, отдыхали за границей, платили врачам и учителям…
Постоянно говорят о десятке олигархов-миллиардеров, об их войнах, интригах, влиянии. И никто не сказал, сколько же сотен тысяч человек жили очень сытой, очень благополучной жизнью.
Большие деньги расползались по всей стране. Открывались частные гимназии и шикарные рестораны. Да, для богатых. Но работу и зарплату, выходит, получали и учителя, и официанты. Если в меню есть мясо дикого кабана и пятнистого оленя, значит, деньги буржуев доходят и до охотников (или кто там поставляет экзотические продукты).
Разоряются богатые – закрываются магазины для богатых – плохо становится и продавщицам, и кассиршам, и сторожам, и их семьям.
Правительство (Гайдара ли, Черномырдина ли) так и не научилось создавать рабочие места. Все государственное, кроме аппарата, съеживалось и нищало. Создавали только частники. И именно по ним ударило сильнее всего, а значит, по всем, кому они платили.
Это же фантастическое устройство общества: правительство устраивает кризис, на улицу вылетают двести тысяч человек – и ни одного государственного чиновника.
Жизнь наша в ближайшие месяцы будет ухудшаться со всеми вытекающими отсюда последствиями. И в таких условиях мы собираемся проводить выборы?
Кого же мы выберем?
Кого вообще способно выбрать раздраженное, мечущееся, озлобленное население?
