Через минуту Сидельников сообщил, что ему хорошо виден гаишный «жигуль». Еще через четыре они стояли и жадно курили. Дорога уходила в лес. Она укатана, но неизвестно, что ожидает их в этом лесу. Могло случиться так, что, углубившись в него на десяток километров, одна из машин сядет. Могла сесть и вторая. Или просто упереться в поваленное дерево и те же десять километров пятиться обратно, уже задом. Такую поездку коробки передач не выдержат.
У тех, кто впереди, выбора нет. У тех, кто сейчас стоял на холме, он тоже отсутствовал. Однако ехать вперед, в неизвестность – это был не самый лучший вариант. «Да что же это такое…» – непонятно к кому обратился Желябин, стиснув зубы и чуть отдалившись от разговора. Ему было хуже всех. Он знал старлея. Кряжину было сложнее всех – он старлея не знал, но именно то, что вокруг организованного им следствия начали гибнуть совершенно незнакомые ему люди, приводило его в исступление.
– Где эта дорога выходит на трассу?
Майор повернулся к советнику.
– Этой дороги на карте нет. Она отсутствует как таковая, потому что никому нет до этого дела. Ни геодезистам, ни председателю, ни внутренним войскам.
– Не будем винить в том, что погрузились в задницу, внутренние войска и председателеву дочь, – пробурчал Кряжин.
– Я хотел вас спросить, Иван Дмитриевич, – выщелкивая из пачки сигарету, Желябин поморщился на морозе, – значит ли эта погоня за неизвестными в «Мерседесе», что это именно они убили Головацкого? Я не спрашиваю о большем – об этом мне, по-видимому, не удастся узнать никогда.
– Нет, не значит, – Кряжин тоже поморщился – действительно было холодно. – Но и не означает, что убили не они. Так или иначе покойного профессора мы увязываем с Пикулиным. А ведь именно таксиста обстреливали эти ребята. Делали это дерзко, на глазах у всех, что свидетельствует о временном кризисе, в котором они находятся. А сейчас они так же поспешно уезжают. Означает ли это, что задача ими выполнена? Быть может. Однако они хотели убить таксиста, но мы своими глазами видели его в тот момент, когда «Мерседес» уже стоял на КПП. Договорились с ним? – Кряжин саркастически усмехнулся. – Это после того, как хотели убить-то? У меня нет ответов на эти вопросы, а потому, пока твой Георгиев ищет в Холмске Пикулина, мы будем здесь искать третью сторону, вмешавшуюся в мое расследование.
– Вы ожидали появления этой стороны?
– Обязательно! Но, признаться, не в таком исполнении. – Прислушавшись к звукам, доносившимся от клуба, и кинув взгляд на уходящую в лес дорогу, советник двинулся к машинам. – Кстати, – бросил он через плечо, – насчет исполнения. Пришло время поздравить молодых.
Пьяные голоса громко пели частушки, и, когда советник выключил зажигание, почти уткнувшись радиатором в крыльцо клуба, они уже грохотали, раздражая слух. Пить здесь явно было что, с закуской проблем также не наблюдалось, поэтому гурьяновчане пили, ели, пели и плясали. Не все, конечно. Большая их часть сидела по дворам и подсчитывала, во что обойдется праздник председателю загибающегося колхоза…
…«Победа» – с трудом прочитал советник его название на стеклянной табличке года эдак семьдесят пятого.
Праздник нисколько не был испорчен тем, что в нем растворились пассажиры двух машин странной принадлежности: холмской ГИБДД и Генеральной прокуратуры. Такие гости тут хотя и не ожидались, но и не были незваными. На доброй свадьбе не бывает незваных гостей.
Председатель оказался не из интеллектуалов даже деревенского толка. Присутствующих он преувеличенно именовал «народом» («Вона, сколько доброго народу наехало!»), мутный самогон в дореволюционных штофах почему-то «беленькой» («Или же вам, в связи со служебными обязанностями, красненькой?» – в этом, по его мнению, заключалось различие состояния работника в выходной день от его состояния на службе), а дочь свою, метнувшуюся к новым гостям, – «цыклетарем судебного заседания», причем последнее звучало так, словно Кряжина и иже с ним знакомили не с визжащей прыщавой стервой с отсутствием разума в глазах, а с председателем Конституционного суда.
Молодая была высока ростом, худа, челюсть ее, украшенная креплением для выравнивания зубов, постоянно болталась от хохота, что с первого же мгновения знакомства с ней заставило советника поверить в переселение душ. Перед ним стояла молодая, совершенно не управляемая лошадь.
