Мне пришлось лишить великую княжну сладкого, от чего у меня самой разрывалось сердце. Уже давно она отказывается есть всякого рода овощи, хотя кушает страшно много мяса; я считаю необходимым изменить эту наклонность исключительно к мясной пище. Поэтому вчера, когда она с большим упрямством отказывалась есть земляную грушу, я объявила, что сладкое блюдо не появится на столе. Бедная девочка заплакала, и, когда она бросилась мне на шею, прося прощения, мне трудно было не счесть себя жестоким чудовищем и не велеть подать сладкого, а это подорвало бы мой авторитет…
Сегодня вечером государыня была опять у императрицы-матери, где Гримм читал свой бесконечный роман.
Этому интересному занятию посвящаются три вечера в неделю, которые можно было бы употребить на то, чтобы многое прочесть из русской литературы или повидать умных людей. Я знаю, что императрица смертельно скучает на этом чтении, но она делает это из принципа и из чувства долга, как она вообще употребляет всю свою силу воли и свою энергию на то, чтобы снизить себя до ничтожества окружающего ее уровня. Это, может быть, очень возвышенно, но до сих пор я не вижу, чтобы это принесло пользу обществу и стране.
Императрица удивительно заботлива, полна уважения и почтения к своей belle-mere [свекрови], но я иногда спрашиваю себя, не лучше ли она сделала, если бы противопоставила свои серьёзные вкусы и умственные интересы фривольным и рутинным обычаям старого двора и настояла на своём: имеет ли она право, будучи женщиной выдающейся, постоянно позволять себя затирать тем, кто ее совершенно не стоит?..
Я надолго прервала свой дневник.
По возвращении в город я так плохо себя чувствовала, что с большим трудом исполняла свои обязанности и всегда приходила в свою комнату такой усталой и разбитой, что совершенно была не способна ни к чему.
Мы возвратились в город двадцать третьего ноября в три часа дня. Государь и государыня спустились в новые покои великой княжны, где священник уже ждал царскую семью, чтобы отслужить молебен по случаю переезда. В этот час было почти темно, день был пасмурный и дождливый и бросал мрачную тень на все предметы.
Моё первое впечатление при входе в новое помещение – было чувство грусти и сжимание сердца, не покидавшие меня в течение многих дней. Это первое впечатление было так сильно, что я приняла бы его за дурное предзнаменование, если бы я не знала, до какой степени обманчивы подобные впечатления…
Для императрицы с великой княжны пишут портрет, и сеансы очень ей надоедают; в этом случае единственное средство заставить ее сидеть смирно и сохранять оживлённое и весёлое лицо – это задавать ей арифметические задачи.
Все ее вопросы вращаются вокруг чисел, цифр, мер, весов, и для неё нет более строгого наказания, как запрещение считать орехи.
Вчера, ложась спать, она спрашивала меня по поводу своего брата Владимира, которому двенадцать лет, очень ли большое число – двенадцать. Я ей ответила, что нет. «Но вспомните, – сказала она, – как Иисус говорил Петру вложить свой меч в ножны и что, если он попросит у бога, Бог пришлёт ему двенадцать легионов ангелов. Вы мне тогда сказали, что это много».
Я была очень поражена той сообразительностью, которую обнаруживает это замечание со стороны такого маленького ребёнка. Сегодня, когда пришёл художник для сеанса, меня в комнате не было. Она заупрямилась и не хотела позировать, пока я не вернулась.
Я присутствовала вчера на самой любопытной в мире вещи, именно на сеансе Юма.
Император пригласил на этот сеанс несколько мужчин. Происходить он должен был в комнатах, находящихся против комнат государя, в настоящее время свободных. У императрицы, которая не одобряет эти сеансы и не хочет больше присутствовать на них, было несколько дам: принцесса Маруся в сопровождении графини Толстой, госпожа Мальцева, княгиня Долгорукая и я. Здесь был и наследник цесаревич, который умирал от любопытства знать, что происходит на сеансе, и не давал покоя императрице, чтобы она позволила ему пойти хотя бы в соседнюю комнату.
Государь пришёл к нам во время одного из антрактов сеанса. Мы попросили его спросить стол, допустит ли он дам. Стол в этот день оказался любезным и предложил нам войти. Александра Долгорукая, госпожа Мальцева и я пошли. Графиня Толстая отказалась из религиозных соображений. Мы застали там князя Суворова, графов Шуваловых, отца и сына, графа Адлерберга, барона Ливена, Кушелева и Гримма, но трое последних пошли к императрице и к дамам, оставшимся при ней; все они поместились в соседней комнате.
Мне тут пришлось быть свидетельницей всех тех любопытных явлений, о которых до сих пор я только слышала.
Стол, на который мы только слегка положили руки, поднимался над землёй на значительную высоту, наклонялся направо и налево, причём ни лампа, ни карандаш, ни другие предметы, лежавшие на нём, совершенно не двигались с места, даже пламя лампы не колыхалось.
