– К ворожее Марфушке пойду, – нетвердо ответила домоправительница и пытливо посмотрела на князя.
Лицо Григория Сенкулеевича потемнело и даже перекосилось при этих словах.
– С нами крестная сила! – набожно проговорил он. – Да в уме ли ты, Матрена?
– Ты меня, боярин, не замай! Мое дело, я и в ответе. А неужто же твоему ворогу без казни по белу свету бродить?
При напоминании о дерзком чужеземце, ранившем князя, глаза последнего сверкнули бешенством.
– Сам найду, дай срок! – глухо возразил он.
– Сам-то сам, а пока что я все-таки к Марфушке схожу.
– Как знаешь, только моя хата с краю, ничего не знаю.
– Само собой!.. Нешто я не ведаю?
Что-то вроде ласки мелькнуло в маленьких глазах князя, когда он взглянул на свою верную домоправительницу. Она поймала этот взгляд, и широкая улыбка расползлась по некрасивому лицу.
– В огонь и в воду за тебя, мой кормилец, пойду! – проговорила она, со странной нежностью целуя его в плечо.
Матрена Архиповна в молодости была приятна на взгляд, свежа, здорова, а главное – молода, так молода, что, оставшись вдовой двадцати пяти лет, страдала от избытка этой молодости и сил. Роста она была большого и силой с юных лет обладала неженской.
Князь Григорий Сенкулеевич тоже смолоду был и силен, и роста могучего, и нрава крутого, лютого; Матрена Архиповна не боярыней была, а вдовой купца именитого и богатого, и жениться на ней князь не женился, но она прожила у него в доме двадцать лет, словно жена, в церкви венчанная, и любила его, как только могла любить ее суровая натура.
Часто князь изменял своей подруге; в дом и пленниц вводил, и цыганок приваживал, но на все смотрела Матрена Архиповна сквозь пальцы, называя увлеченья князя забавой и не боясь, что кто-нибудь займет ее место в доме. Она потакала всем прихотям князя; часто своим изворотливым умом выручала его из беды и укрывала его преступления, которыми была богата необузданная жизнь Черкасского.
– А, чай, царь-то по головке не погладит, коль узнает, что ты его указ нарушил. В бой вступил, да еще в праздник! – сказала Матрена.
– Как ему узнать-то? – утирая бороду, спросил боярин. – Доселе не узнал, значит, и не узнает.
– То-то и есть! Стало быть, ворога-то твоего надо своим судом… чтобы никто не узнал?
– Вестимо.
– Не следовало и Пронскому князю говорить о нем.
При имени Пронского князь исподлобья глянул на свою сожительницу, зная, что она не любит Бориса Алексеевича.
– Не сказать нельзя было. Если бы я в беду попал, он все-таки вызволил бы.
– Разве что!
– Вот ждал его к обеду, да что-то не идет, – проговорил боярин, подымаясь из-за стола и с наслаждением потирая свой вздутый живот. – Сыт! Бог напитал – никто не видал, а кто и видел, тот не обидел!
– Кто тебя, сокола, обидит! Кваску холодненького не изопьешь ли? – заботливо спросила домоправительница.
– Не вредно бы! – ответил боярин, разваливаясь на лавке.
– Сама схожу и принесу! – И Матрена вышла из столовой.
Боярин проводил ее долгим взглядом и прошептал:
– Ишь, как заботится, словно голубка вокруг голубя. Гм! Голубь! – он ухмыльнулся. – А того не знает, что я ей готовлю! Чай, осерчает?
Вернулась Матрена с круглым деревянным подносом, на котором стоял кувшин с квасом. Григорий Сенкулеевич припал толстыми губами прямо к кувшину.
– Смотри, князинька, не вредно ли? – осведомилась Матрена, но князь только промычал что-то в ответ.
Напившись до отвала, едва переводя дух, он отвел кувшин с квасом и повалился на лавку.
– Теперь соснешь маленечко?
– Гм! – промычал князь и тут же заснул.
Матрена Архиповна села возле него и стала оберегать сон своего повелителя. Раза два она грозно махнула вошедшему было убрать со стола служке и послала сказать, чтобы в доме все было тихо: боярин, мол, почивает после трапезы.
Но почивать князю удалось недолго. За окнами послышались звон колокольчиков и фырканье коней.
Матрена Архиповна тихонько поднялась с лавки и на цыпочках пошла вон. В дверях она столкнулась с бежавшим к ней мальчиком.
– Ты куда, постреленок? – шепотом спросила она.
– Князь Борис Алексеевич пожаловали! Сейчас будут здесь, велели упредить! – шепотом ответил казачок.
– Поди скажи, князь почивает… ужо князя Бориса примет. Ну чего, оголтелый, уставился?
– Боярин осерчают! – нерешительно возразил мальчик.
– На меня осерчает – не на тебя! Я в ответе буду!
Мальчик убежал, а Матрена вернулась на лавку и стала с любовью смотреть на спящего, прислушиваясь, не уехала ли тройка Пронского; но слабое позвякивание колокольчиков, доносившееся с улицы, свидетельствовало, что князь еще здесь.
– Кто это говорит князю Пронскому: «Приди ужо!»? – раздался властный голос князя Бориса, и, распахнув двери, он вошел в комнату. – Это ты такой издал приказ, Григорий Сенкулеевич? – подбоченясь, грозно спросил он Черкасского.
А тот спросонок не мог понять, в чем дело, и, немилосердно зевая, протирал глаза.
– Князю Пронскому сказать: «ужо»! Да ты в уме, князь? Сам меня звал, да потом вдруг: «ужо»? Нет, князь, за такую обиду дешево не расплачиваются. И не чаял я, не гадал, что вместо родни ворогами станем…
