Однажды, придя на службу, он увидел там комиссара в кожаной куртке и понял, что показываться на службе ему больше не следует, но следует из Петрограда скорее уезжать. Он пошел на Морскую, где выдавали разрешения на выезд. Там было столпотворение. Все хотели уехать. А я подумал: а что, если бы петербуржцы все так же дружно бросились на Смольный. Конечно, строчили бы пулеметы, погибли бы тысячи и тысячи, но все же кто-то и добежал бы. Пусть даже миллион полег бы перед Смольным, но все же не сто миллионов, которые погибли от большевиков в последующие годы, не считая военных потерь. Да и военные потери надо отнести на счет большевиков, ибо сам гитлеризм возник в противовес «коммунизму».
Но все бросились на Морскую. Теоретическая формула Ленина оказалась правильной: десять человек организованных сильнее тысяч неорганизованных.
«Захват власти потребовал от большевиков такой концентрации всех сил, что у них не осталось времени подумать о вопросах практического управления страной. Все, что они делали теперь, было – и не могло не быть – импровизацией. Троцкий вспоминает, как нащупывали название для новой власти:
– Как мы ее назовем? – вслух размышлял Ленин. – Что угодно, только не министрами – отвратительное, устаревшее слово!
– Можно сказать – комиссары, – предложил я, – Но сегодня так много развелось комиссаров… Может быть, верховные комиссары?
– Нет, верховные – плохо звучит… Может быть – народные комиссары?
– Народные комиссары? Да, это неплохо, – согласился Ленин. – А тогда правительство в целом?
– Совет, конечно… Совет Народных Комиссаров, да? – Совет Народных Комиссаров, – повторил Ленин. – Великолепно. Изумительно пахнет революцией.
И он посмотрел на меня с той застенчивостью, которая у него появлялась в минуты предельной откровенности.
– Знаете, – произнес он неуверенно, – от преследований и жизни в подполье – и вдруг сразу на вершину власти… Даже голова кружится, – закончил он, вдруг переходя на немецкий язык и показывая, как кружится голова. Мы глянули друг на друга и засмеялись…» (Джоэль Кармайкл. «Троцкий». Книготоварищество «Москва– Иерусалим», 1980, стр. 122, 123, 127, 128).
Но если они не знали даже, как им после захвата власти называться, то знали ли они, как они приведут к покорности и полному повиновению почти двести миллионов россиян? Да, Ленин знал. Теория приведения людей к повиновению и покорности была им хорошо разработана. Я наткнулся на нее в 1976 году, когда писал книгу «Последняя ступень». Позже эту главу о ленинской теории порабощения населения, не издавая всей рукописи, я издал отдельной брошюрой.
Самое место включить ее в эти мои свободные, не претендующие на многое «штрихи к портрету».
Сколько раз в разных официальных кабинетах, у главного редактора журнала, скажем, у секретаря райкома, в облисполкоме, в застекленных шкафах я видел ровные, темно-бордовые и темно-синие ряды книг, к которым и подходить близко было не нужно, чтобы сразу отметить – Ленин. Знали уж собрания его сочинений, узнавали издалека по внешнему виду безошибочно, как, взглянув на тот же Мавзолей на Красной площади, никто не спутает его с каким-нибудь другим зданием.
Держать Собрание сочинений Ленина каждому большому начальнику (директору завода, генералу какому-нибудь) считается не то чтобы обязательно… но как-то солидно и внушительно: письменный стол с телефонами, а около боковой стены застекленный шкаф с томами Ленина.
Много их стоит у разных людей, в разных кабинетах, но не многие Ленина читали. Если же кружки по изучению первоисточников, партучеба и семинары, то как-то так получается, что начинают все время с ранних работ: «Материализм и эмпириокритицизм», «Что делать?», «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов?».
Пока обучающиеся продерутся сквозь философские дебри этих работ, пока конспектируют, глядь, а семинарский год уже кончился, так что ни на одном семинаре, ни на одной партучебе никогда дело не доходит до поздних его томов, до того времени, когда кончается философия и начинается практическая деятельность.
Взглядывая на эти тома в кабинете кого-нибудь из своих достигших официальных высот друзей, я, бывало, ловил себя на мысли, что не читал Владимира Ильича и теперь уж, слава Богу, пожалуй, никто и никогда не сможет меня заставить прочитать эти книги.
То ли от этого «эмпириокритицизма» осталось, что напичканы эти тома сухой, схоластической, неудобовоспринимаемой материей, но помню, я всегда удивлялся, если видел человека, читающего Ленина.
– А ты почитай, – скажет иной такой человек, – Ты почитай, знаешь, как интересно!
Но часто бывает, что маленький, незначительный эпизод вдруг заставит взглянуть на вещи по-новому, другими глазами, когда вдруг увидишь, чего не видел раньше, и станет интересным, даже жгуче интересным то, что казалось скучным.
Один читатель, пытаясь внушить мне в своем письме какую-то (не помню уж теперь) мысль о первых днях революции, написал: «А вы откройте Ленина, т. 36, пятое издание, стр. 269, и прочитайте, что там написано».
