…Страшное зло данной минуты – неопределенность права и обязанностей. Никто не знает, кто его может арестовать и за что…» (Как тут при поиске Владимиром Галактионовичем прав и обязанностей не вспомнить слова Н. Я. Мандельштам: «Смешно подходить к нашей эпохе с точки зрения римского права, наполеоновского кодекса и тому подобных установлений правовой мысли… Людей снимали пластами, по категориям (возраст тоже принимался во внимание…)» Май-июнь. «Непрерывные хлопоты и посещения трибунала, Чрезвычайной Комиссии, штаба. Письма и телеграммы Раковскому».
4 мая. «Пишет X. Г. Раковскому. «Я не могу представить себе такого положения, где я мог бы оставаться зрителем таких происшествий и не сделать попытки вмешаться. Теперь писать для печати мне негде.
Приходится поневоле говорить о частных случаях, превратиться в ходатая. Но отказаться от вмешательства в окружающую жизнь, хотя бы в ее частностях, я не могу, где бы я ни находился».
Полтава, 5 мая. «Короленко заболел нервным потрясением.
Консилиум врачей признал положение писателя очень серьезным.
Президиум ЦИКа отправил Губисполкому в Полтаву телеграмму с предложением принять меры ограждения для полного спокойствия В. Г. Короленко и его семьи» (т. е. домашний арест. –
Из первого письма к Луначарскому.
«…Много и в то время и после этого творилось невероятных безобразий, но прямого признания, что позволительно соединять в одно следственную власть и власть, постановляющую приговоры (к смертной казни), даже тогда не бывало. Деятельность большевистских чрезвычайных следственных комиссий представляет пример – может быть, единственный в истории культурных народов…
…Озверение достигло уже крайних пределов, и мне горько думать, что историку придется отметить эту страницу «административной деятельностью» ЧК в истории первой Российской республики, и притом не ХVII, а в XX столетии.
Не говорите, что революция имеет свои законы. Были, конечно, взрывы страстей революционной толпы, обагрявшей улицы кровью даже в XIX столетии. Но это были вспышки стихийной, а не систематизированной ярости…
…Мне горько думать, что и вы, Анатолий Васильевич, вместо призыва к отрезвлению, напоминания о справедливости, бережного отношения к человеческой жизни, которая стала теперь так дешева, – …высказали как будто солидарность с этими «административными расстрелами»… движение к социализму должно опираться на лучшие стороны человеческой природы, предполагая мужество в прямой борьбе и человечность даже к противникам…» (Значит, Ленин был им еще совсем не разгадан. Отсюда и эта наивность в рассуждении о прямой борьбе и человечности. –
Из третьего письма Короленко Луначарскому.
«…Теперь я ставлю вопрос: все ли правда и в вашем строе? Нет ли следов… лжи в том, что вы успели внушить народу?
По моему глубокому убеждению, такая ложь есть, и даже странным образом она носит такой же широкий, «классовый» характер.
Вы внушили восставшему и возбужденному народу, что так называемая буржуазия («буржуй») представляет только класс тунеядцев, грабителей, стригущих купоны, и – ничего больше.
Правда ли это? Можете ли вы искренне говорить это?» «Тактическим соображениям вы пожертвовали долгом перед истиной. Тактически вам было выгодно раздуть народную ненависть к капитализму и натравить народные массы на русский капитализм… И вы не остановились перед извращением истины… Крепость вами взята и отдана на поток и разграбление. Вы забыли только, что эта крепость – народное достояние, добытое «благодетельным процессом»… Говоря это, я имею в виду не одни только материальные ценности в виде… фабрик, заводов, машин, железных дорог, но и те новые процессы, ту новую социальную структуру, которую вы, марксисты, сами имели в виду…»
Из четвертого письма Короленко Луначарскому.
«Начинаю это письмо под впечатлением английской делегации. В нашем местном официозе напечатана или перепечатана откуда-то статья «Наша скорбь», сопровождающая письмо Ленина к английским рабочим.
В ней прямо говорится, что наряду с гордостью нашим революционным первенством русские коммунисты переживают «трагедию одиночества».
В письме Ленина звучит, по мнению автора, недоумение по поводу «самой возможности в нашу беспримерную эпоху таких «вождей» рабочих масс… (Ленин гневается на английский пролетариат за то, что он не совершает мировой революции, и поэтому считает английские профсоюзы «презренными соглашателями и продавшимися буржуазии». –
Вы допустите, вероятно, что я не менее любого большевика люблю наш народ, допустите и то, что я доказал это всей приходящей к концу жизнью… Но я люблю его не слепо, не как среду, удобную для тех или других экспериментов…
