Шеперд дернулся, не отрывая взгляда от травы, растущей вокруг его шлепанцев, словно испугался, увидев некое инопланетное существо, ползающее по земле, так отреагировав на невероятное утверждение Дилана о том, что он, Шеп, несмотря на все его причуды и недостатки, в чем-то может быть лучше старшего брата.
Тем временем Вонетта уже въехала на «харлее» на луг. Золотистая трава перед мотоциклом раздавалась в обе стороны, как вода перед носом корабля.
Дилан пристально всмотрелся в Шеперда:
– Мы должны выметаться отсюда, Шеп, и быстро. Должны вернуться в мотель, к Джилли, но только в том случае, если с нами не произойдет того, что случилось с мухой и ученым.
– Сентиментально-кровавое.
– Именно так. Мы не хотим сентиментально-кровавого исхода.
– Сентиментально-кровавое – это плохо.
– Сентиментально-кровавое – очень плохо, согласен с тобой.
Сдвинув брови, Шеп произнес очень серьезным тоном: «Это не фильм мистера Дэвида Кроненберга».
– Нет, не фильм, – кивнул Дилан, довольный тем, что у них получился содержательный разговор. – Но что это значит, Шеп? Означают ли твои слова, что совместное возвращение в мотель не чревато для нас неприятностями?
– Здесьтам. – Шеп вновь соединил два слова в одно.
Вонетта Бизли проехала уже половину луга.
– Здесьтам, – повторил Шеп. – Здесь – там, там – здесь, и все – едино, если ты знаешь, как складывать.
– Складывать? Складывать что?
– Складывать здесь и там, одно место в другое, здесьтам.
– Мы говорим не о телепортации?
– Это не фильм мистера Дэвида Кроненберга, – снова напомнил Шеп, из чего Дилан сделал вывод, что процесс перемещения – не телепортация в том виде, в каком она присутствовала в фильме «Муха», а потому смешение атомов им не грозит.
Поднявшись с колена в полный рост, Дилан положил руки на плечи Шепу. И собрался нырнуть с братом в портал.
Но прежде чем они успели шевельнуться, портал надвинулся на них. Стоя лицом к Шепу, Дилан также стоял лицом и к магическому порталу, когда образ Джилли в ванной номера мотеля резко сложился, словно бумажная фигурка, созданная мастером оригами, словно обертка конфеты под пальцами, из которой дети-шутники вытащили саму конфету, сложился перед ними, вокруг них, вобрал их в себя и утянул из Калифорнии.
Наполовину обезумев от тревоги, Джилли едва совсем не лишилась рассудка, когда по сверкающему тоннелю, в который она смотрела, от центра пошли трещины и он сложился по ним. И хотя она подумала, что красный тоннель складывается внутри себя, одновременно он надвинулся на нее, заставив отступить на шаг.
Теперь на месте тоннеля она видела перемещающиеся геометрические рисунки красного и черного, совсем как в детском калейдоскопе, да только эти рисунки были трехмерными и менялись не скачками, а непрерывно. Она испугалась, что упадет в них, навечно там зависнет, словно астронавт в невесомости.
Собственно, ее глаза не могли в полной мере увидеть ту удивительную структуру, что возникла в стене, а может, ее мозг оказался неспособным проанализировать информацию, поступающую от зрительных нервов. Она видела перед собой реальную картинку, но бесконечно странную и сложную, настолько сложную, что мозг просто отказывался анализировать ее сложность. Джилли уже становилось ясно, что картинка эта имеет не три, а большее число измерений, и она не могла воспринять их все, хотя едва слышный панический голос интуиции насчитал сначала пять, потом семь и наконец перестал считать, поскольку она отказалась его слушать.
Практически сразу новые цвета ворвались в красно-черный калейдоскоп: синева летнего неба, желтизна пляжей и созревшей пшеницы. Среди бесчисленных тысяч плиток, образующих постоянно трансформирующуюся мозаику, красных и черных становилось все меньше, синих и желтых – прибывало. Она подумала, что видит, потом поняла, что видит, наконец постаралась не видеть фрагментов человеческих тел, распределенных по всей площади калейдоскопа; вот широко раскрытый глаз, вот палец, ухо, прямо-таки портрет на цветном стекле, разбитый и подхваченный вихрем. Ей показалось, что она заметила зубастую пасть Злого Койота, потом клочок знакомой сине-желтой гавайской рубашки, другой клочок.
И через пять, может, шесть секунд с того момента, как тоннель начал складываться, сворачиваться, Дилан и Шеп развернулись в ванной перед Джилли, целые и невредимые. А у них за спиной, там, где был тоннель, Джилли видела обычную стену.
С явным облегчением Дилан шумно выдохнул и произнес что-то вроде: «И ничего сентиментально-кровавого».
– Шеп грязный, – заявил Шеп.
– Сукин ты сын! – воскликнула Джилли и кулачком стукнула Дилана в грудь.
Со всей силы, но Дилан был таким большим, что даже не шелохнулся, не то чтобы его отбросило на стену, как надеялась Джилли.
– Ты что, – запротестовал Дилан.
– Время принять душ, – проронил Шеп, опустив голову.
– Сукин ты сын, – повторила Джилли и вновь ударила Дилана.
– Да что с тобой?
– Ты сказал, что не пойдешь туда, – сердито напомнила она, сопровождая свои слова третьим ударом.
– Ой! Слушай, я же и не собирался идти.
– Но пошел, – обвинила она его и опять замахнулась.
