Дядька кинул еще несколько претензий, но я видел, что ему тяжело предъявлять за сына-беспредельщика. Сам-то Юрий всегда всегда строго соблюдал договора, жил по понятиям, за то и любим в народе. И который раз я подивился: это же чисто конкретно наши девяностые! Группировки — Солнцевские, Галицкие, Тамбовские, Тверские, — понятия, кликухи... Тут ведь кого не возьми, у каждого погоняло либо по месту, либо по жизни приклеилось. Чем, спрашивается, отличаются Добрынский от Тбилисского, Иван Можайский от Жоры Питерского, Дмитрий Меньшой от Шакро Молодого? Север, Красный, Цветомузыка — и Швибло, Лжа, Телепня. И не надо думать, что это только у нас так, все эти приставочки «делла», «фон» и прочие «ле» ни что иное, как обозначение крышуемой территории.
Все разборки — кто под кем ходит, да кто общак держать будет. Баскаки — смотрящие от хана, съезды князей — стрелки, дипломатия — разводки. Получается, что я в правильном направлении думаю, ведь на моих глазах уголовные авторитеты с развитием общественных отношений трансформировались в бизнесменов (ну, кто жив остался). Значит, нет у прогресса иного пути, кроме как разбойный беспредел превращать в капитализм. На стенах рабских бараков в древнем Риме писали «Да здравствует феодализм — светлое будущее человечества!», а я буду выращивать буржуазию. Она ведь откуда взялась — от буржуа, то есть жителей бургов, городов. А славяне города называют «место», и живут там мещане. Вот и будет буржуазия в русском изводе именоваться мещанством или гражданством. Значит, и в Устюге я все правильно сделал, пустил по нужному пути, и ровно так же надо поступать и дальше, всемерно множить число государевых городов.
От разговоров запершило в горле и по знаку моему подали запивки-заедки, кувшины с квасом и мою гордость — разноцветные бутыли с настойками. Даже сами стеклянные сосуды по нынешним временам стоят неприличных денег, пришлось у сурожских гостей заказывать, а уж содержимого такого точно ни у кого нет. Хотел я и стопки хрустальные, да их делают только в Венеции и толкают по астрономической цене, потратить бабаки только ради понтов я не решился, обошелся серебряными чарочками.
Служки быстро уставили стол плошками и мисками с ветчиной и холодной говядиной, капусткой и солеными огурцами, грибочками и мочеными яблоками. Не обошлось и без икорки, балыка и нежнейший переяславской селедки, моего студня и розоватого сала с нарезанным ржаным хлебушком.
Я разлил чистую водку по чаркам:
— Помянем раба божьего Василия.
Юрий Дмитриевич принял стопку, помолчал и выпил залпом. Н-да, надо было предупредить... Водка в первый раз колом идет, а дядя до своих шестидесяти лет дожил и ничего крепче градусов двадцати, наверное, и не пил, отчего выпучил глаза, но сумел сдержать рвущийся наружу кашель. Пришлось и мне срочно опрокидывать — чтоб не дай бог не подумал, что я его отравил. Со спеху водка пошла криво, меня тоже перекосило и я ухватил соленый огурец, подсунув миску с ними дяде:
— Закусывайте, закусывайте...
Глядя на меня, Юрий зажевал знакомство с водкой и выдохнул. Успех нужно было развивать:
— По второй? — разлил я без перерыва.
— Это что за зелье? — притормозил меня родич.
— Вареное хлебное вино, — объяснил я, накладывая сало на хлеб, — оно куда крепче стоялого меда. Тут главное пить махом и закусывать плотнее.
Дядя покрутил стопку, но я хлопнул свою и с аппетитом принялся за сальце. Отступать старому воину перед лицом девятнадцатилетнего мальчишки никак невместно, он выпил и сморщился:
— Горькое...
Конечно, водку так и будут «горькой» называть, все пятьсот с лишним лет ее существования.
— Горькое? А вот, на малине попробуйте, она послаще, — я пододвинул зеленую бутыль.
Наливочка вышла чудесная, не иначе, повезло угадать пропорцию меда, малины и продукта тройной перегонки.
Малиновая пошла веселее.
— Эх, как в голову ударило, — с удивлением констатировал князь Галицкий и покрутил в руках бутылку, мне даже показалось, что он ищет этикетку. — Это откуда такое питье?
— Сам придумал, сам варю, — поведал с гордостью. — С морозу хорошо, при простуде тож. Вот, анисовой попробуйте, ключница делала.
После третьей стало полегче, не совсем «Ты меня уважаешь?», но близко, пошли разговоры за жизнь. Дядя пригорюнился и начал пытать судьбу, за что ему Бог послал такое наказание, как смерть двух старших сыновей? Я изо всех сил его поддерживал, поминал собственных здешних родителей, у коих до моего появления сыновья мерли только в путь, аж четверых схоронили. Завидовал полководческим талантам дядьки, каменному строению его в Звенигороде и Троице, помянул росписи Рублева и Черного — Юрий воспрял, смотрел горделиво, не иначе, тоже понимал, какое большое дело сделал.
Дошли мы и до тяжелой княжьей доли и смысла жизни. Зачем вообще нужна высшая власть и кому ее передать? В какой-то момент свистнул я спасенного скомороха Ремеза с гусельками и он под нашу мировую скорбь сыграл перенятого у шемякинских «Черного ворона».
— Вот скажи, дядя, от кого сейчас наша судьба зависит? От Литвы? От побратима твоего, Свидригайлы?
— Нет, ему бы свою найти.
