А вот между степным и прибрежным Крымом, в горах, то самое православное княжество Феодоро и зажато. И последние годы оно воюет с генуэзцами, наложившими лапы на все удобные порты. Сперва архонт, то бишь князь, Алексий подбил жителей города Чембало (по рассказам Ховриных, стоял он у большой бухты, наверное, где потом вырос Севастополь) на мятеж и забрал крепость с портом, генуэзцы отбили обратно, но тут в дело вмешались татары во главе с Хаджи-Гераем и вздрючили фрягов. И это как бы не родоначальник династии крымских ханов, судя по имени. Так что сколько продержится еще Феодоро — бог весть, что-то я никаких княжеств «времен очаковских и покоренья Крыма» не упомню, а побережьем завладеет Османская империя. Надо полагать, после падения Константинополя, когда у турок освободятся силы для других театров.
Пришла пора повечерять и нам на стол водрузили щаной горшок с варевом на осетрине с капустой, репой и мучной заправкой, а Владимир выдал результаты расчетов:
— На такое братство у гостей… кефалио, — он запнулся, но тут же поправлся, — обилия не хватит, бо надо сразу многое покупать.
— На такое дело дам из казны, из выхода, — подвел я финансовую базу.
— В рост давать не благо, — буркнул Григорий.
— Не в рост, а как долю в братстве. И возможные протори на себя возьму.
Казначей ухмыльнулся в бороду:
— Ты, княже, не обессудь, как дитя говоришь. Мы, купцы да гости, народ хитрый, коли где лазейку увидим — непременно пролезем.
— Не вернут, — перевел отцовский политес младший Ховрин.
— Им будет стыдно, когда предстанут перед Господом, — полез я за своей резной ложкой.
Ховрины засмеялись:
— Так это когда еще будет, а денежки-то вот они!
— Когда, когда, — оскалился я. — Вот коли в оговоренный срок не вернут, на следующий день и предстанут.
Григорий аж щами поперхнулся.
Да, мил человек, даже старые анекдоты должны работать на великую цель.
Прогорохотали колеса по плахам Боровицкого моста, возы проехали сквозь воротную башню и между Житным двором и владениями Патрикеева выкатились на небольшую площадь, где в мое время был угол Большого Кремлевского дворца, а ныне заднее крыльцо великокняжеских теремов.
Из светлицы на третьем поверхе сквозь полуприкрытую ставенку с мелкими цветными стеклами я наблюдал, как приехавшие вылезали и вытаскивали из возов свой скарб под надзором старших над караваном. Некоторые даже пробовали ногой кремлевскую землю на прочность — не растает ли, как мара-видение, не расточится ли как морок…
Опустевшие возы завернули на княжий конюшенный двор, оставив два десятка человек разглядывать непривычные церкви, необычные рубленые хоромы с позолоченными крышами, толстую бревенчатую башню и постройки на сбеге кремлевской горы к подолу. Разглядывали кто с затаенным страхом, кто равнодушно — видели и не такое — а кто и с любопытством. Я же, стоя немного в глубине светлицы, чтобы не видно было с улицы, не торопился встречать дорогих гостей, предоставив эту честь понемногу собиравшейся княжеской и боярской чади.
— Это кто такие?
— От князя от Дмитрея от Шемяки присланы, литвины.
— Не, не литвины, что мы, литвинов не видели? Вон, глянь, у этого портки какие узкие, литвины так не носят.
— И колпаки странные…
Да, одежка у сбившихся в кучу хоть и была сильно разбавлена позаимствованной в Литве русской, но все же заметно отличалась от привычной на Москве: шляпы с широкими вислыми полями, чулки вместо штанов у парочки, даже капюшон а-ля Робин Гуд, ну и другие несуразности.
Подождав еще немного, пока соберутся назначенные встречать бояре и дьяки, я соизволил спуститься на крыльцо.
— Грамотка великому князю, — с поклоном передал бумагу сын боярский.
Развернул, прочитал, что Дима пишет — все по уговору. В Литву, после разгрома таборитов у Липан, идет сейчас невеликий, но заметный ручеек беженцев от развернувшихся в Богемии католических репрессий. И тех, кто состоял в боевых общинах, Дима ставил в строй, а вот мастеровщину слал мне.
— Кто такие, что умеете?
— Кланяйтесь князю, — зашипели сопровождающие.
Новоприбывшие вразнобой поскидали шапки, поклонились и вытолкали вперед плотно сбитого мужика с твердым взглядом, не иначе, выбранного старшиной над их небольшим табором.
Мужик прижал к груди шляпу и представился:
— Симон из Дубы над Сазавой, ковач и слевач.
Но увидев мой вопросительный взгляд, сообразил и пояснил более понятно:
— Коваль и… лит… щик.
Блин, мог бы и сам догадаться. Славянские языки еще не сильно далеко разошлись, русы ляхов и чехи сербов вполне еще понимают без переводчиков. Трудно, но понимают, было бы желание. Кузнец и литейщик, значит, металлург.
— Остальные? — я показал на внимавших разговору таборитов.
— Вацлав Рогач, скленкарж, — указал рукой Симон.
Скленарж? Скленач? Склянка? Ага, стеклодув, отлично!
— Кржиштан из Жатца, ставитель водни прехрад и млынов.
Ооо, вообще прекрасно, это же гидротехник нынешними деньгами! Водобойные колеса, мельницы и все такое.
— Анна из Бухова у Вожиц, вишивачка златом.
Тоже хорошо, ее Маше в подчинение.
— Коранда из Рокицан, сладек.
— Кто?
