К удивлению обеих, Электра улыбается и слегка кланяется итакийской царице.
– Я была бы рада, – говорит она, и сделка заключена.
В почерневшей ночи я несусь огнем по поверхности земли злобной кометой, и подо мною качаются моря, и Посейдону хватает ума смолчать, а надо мной разверзаются небеса, и мой муж цокает языком и говорит: «Опять у нее плохое настроение», а на Итаке спит Клитемнестра, она спит, спит моя лучшая царица, моя прекрасная, моя госпожа ножей, любимая моя. Три дочери Спарты стали царицами в Греции, и я люблю их, их властные голоса и огненные глаза, даже Пенелопу, даже ту, которая улыбается и говорит, что все делает ради мужа, я люблю и ее, и ее я люблю. Но богам положены любимчики, и больше всех я люблю Клитемнестру, мою лучшую царицу, ту, которая захотела стать свободной.
Я разрываю облака, рассекаю почерневшие скалы, срываю листья с гнущихся деревьев, потому что хоть я и люблю Клитемнестру больше всех, я все равно царица цариц, и есть то, что царица вынуждена делать.
Афина смотрит с берега.
Артемида бродит по лесу.
А в чреве земли шевелятся эринии.
Они принюхиваются к воздуху, что через щелку затекает в подземный мир из-под небес, и чуют проклятье, убийство, хаос, кровь. Даже мы, боги, которые сгибают небо и разрывают море, отворачиваем лица, когда слышим, как они распускают крылья.
Берегись, сын, готовый пролить кровь матери.
Хотя бы отвернулись и сами боги, эринии не отвернутся от тебя.
Афина шепчет на ухо Телемаху ночью, а днем он бродит по пристани, глядя на корабли со свернутыми парусами и поднятыми веслами.
Артемида выходит из тьмы, потому что ей все-таки стало любопытно, и, когда Теодора поднимает свой лук, Охотница поддерживает ее руку, укрепляет запястье, шепчет лесным женщинам: «Величайший охотник тот, кто убивает единственной стрелой». Ее глаза отсвечивают алым, отражая костры, что опоясывают рощу, где женщины учатся воевать, и под ее ногами вздымается почва.
Ткацкий станок, на котором ткался саван Лаэрта, пылится, всеми забытый, в одной из угловых мастерских. Кто-нибудь другой закончит начатую Пенелопой работу, когда придет время, сделает все быстрее и лучше, и никто не узнает о подмене.
Лаэрт вышагивает посреди пепла своего хутора.
– Высокие стены! – восклицает он. – Высокие стены, а сверху – острия!
А в тихом месте дворца, куда заходят только женщины, Пенелопа в молчании сидит перед Леанирой. Служанка стоит. Они обе более чем способны целый час молчать, наполняя комнату свирепой пустотой. Наконец Пенелопа говорит:
– Что ж, дело сделано. Да, сделано.
Леанира – гора, она не меняется от набега морских волн.
– Женихи говорят, что это Меланта рассказала им о ткацком станке. Ей приказано ничего не говорить об этом. Ты останешься в доме Урании, пока все не закончится, – добавляет царица. – Потом за тобой пошлют.
Леанира – пропасть на морском дне, где встречаются огонь и мрак.
Она резко кивает и уходит.
А в темноте я прожигаю своим горем звездное небо и закрываю луну, а та все чертит и чертит свой путь вокруг земли.
Утром Кенамон сидит на холме, где иногда сидел с Телемахом, но Телемах не приходит.
Вместо него туда медленно взбирается Пенелопа, ее покрывало развевается на ветру. Кенамон встает, завидев ее. Эос ждет внизу, рассматривая белые цветы с пурпурными точками, будто хочет постичь тайное ведовство трав.
– Госпожа, я не… – начинает неуверенно Кенамон, как только Пенелопа подходит достаточно близко.
– Перестань, – отмахивается она. – Мои служанки уже несколько недель как заметили, что ты приходишь сюда каждое утро. С тех пор как встретил здесь моего сына, верно?
Египтянин немного краснеет, но, повинуясь ее жесту, садится на жесткую, покрытую короткой травой землю.
– Ты… знаешь, что я кое-чему его учил? Надеюсь, ты не возражаешь?
– Возражаю? Почему я должна возражать? Я слышала, что ты спас ему жизнь. Может быть, даже дважды.
– Я не думал, что…
Она жестом отметает предложение, не давая его закончить.
– Я не могу говорить с тобой во дворце или выказать благодарность. Ты понимаешь это.
– Конечно. Твое расположение сделает меня целью для других.
– Какое тебе еще расположение, – укоряет она. – Это всего лишь… вежливость матери. Благодарность матери. Спасибо тебе.
– Мне было приятно учить твоего сына.
– Но больше ты его не учишь.
– Нет. Он… отдалился от меня с той ночи, когда был бой. И еще больше – после пира, когда обсуждали станок. Странные у вас обычаи, очень странные.
– Он говорил тебе что-нибудь? Хоть что-то?
– А разве он не говорил с тобой?
– Нет. Он ничего не рассказывает мне. Я подумала, может… учитывая, что ты учил его… он может счесть, что ты более…
Она замолкает, ветер сдувает ее голос.
Кенамон качает головой.
– Нет. Я, вероятно, надеялся на то же. Но нет.
– Я очень, очень за него боюсь, – признается она, глядя в море.
– Он храбрый. И может стать умным.
– Я знаю. Но он еще ребенок.
– Он взрослеет. Прямо у тебя на глазах. Он взрослеет.
Пенелопа поворачивается к Кенамону, и ей удается улыбнуться, и покрывало прячет слезы в ее глазах.
