Один привязан к носу ближайшего корабля: он в полных доспехах, рядом прислонено, будто трость, его копье, руки и ноги вывернуты странными углами под веревками. На горле зияет рана, а глаза остались открытыми и глядят в небо. Некоторым из наблюдателей кажется, что они узнают его, они бормочут его имя. Это разве не Минта, друг одного из женихов? Да, да, Минта, точно – друг Андремона. Что он здесь делает?
Из великих мужей Итаки, которые собрались здесь, первым к трупу подходит Пейсенор. У старика блестят глаза, будто кровавый смрад пробудил его от месячного сна, и теперь он протягивает руку к предмету, висящему на рассеченной шее Минты, и срывает его.
Подходят остальные, Эгиптий и Медон наклоняются, чтобы рассмотреть. Пенелопа стоит в стороне, чтобы запах крови и зрелище бойни не оскорбили ее нежных женских чувств; но она не сводит глаз с группки мужчин.
Это камешек не крупнее мужского большого пальца, с просверленной дыркой, в которую можно просунуть кожаный шнурок.
– Этот камешек, – бормочет кто-то, – этот камень, я его видел раньше. Странное украшение.
– Это камень из руин Трои, – отвечает Медон, холодея, как зимняя ночь. – Такой же носит Андремон.
Вороны клюют тела, лежащие на кораблях, а женщины Итаки собираются на краю берега, но не поют песен.
К тому времени, когда мудрые мужи Итаки маленькой, слегка сбитой с толку процессией возвращаются во дворец Одиссея, уже за полдень. Женихи собрались во дворе, уловив слух о новом кровопролитии, новой битве, ждут, чтобы узнать, что захвачено, что сожжено. Но потом пришли другие вести, странный шепоток: нападавшие уничтожены, их тела валяются на кораблях, это чудо, ужасное, чудовищное чудо.
Телемах широким шагом выходит встретить приближающееся шествие.
– Что произошло? – рявкает он. – Кто убит?
– Разбойники мертвы, – отвечает как в тумане Эгиптий. – Они все мертвы.
– Что? Как они погибли?
Эгиптий просто качает головой, ибо у него нет ответа.
Телемах обращает взор на Пейсенора, тот тоже качает головой. Медон проталкивается вперед; нет времени для вопросов о священном или святотатственном.
За ними везут тело Минты. Его положили на телегу, запряженную ослом, кое-как завернули в обрывок испачканного кровью паруса. Его кладут на землю во дворе перед залом Одиссеева дворца, и женихи постепенно собираются вокруг – и наконец все пространство от стены до ворот забито людьми, желающими видеть, что происходит. Пенелопа учтиво стоит, окруженная служанками: лицо занавешено покрывалом, голова опущена, руки сложены. Ее сын стоит на другой стороне двора с мечом на поясе, оглядывая собравшихся убийственным взором пустынного солнца.
Медон откидывает смятую влажную ткань с лица Минты и с удовольствием слушает аханье и шепоток, пробегающие по толпе женихов.
– Налетчики уничтожены, – объявляет он, наслаждаясь наконец-то тем, что кто-то готов слушать его выступление. – Этого человека нашли среди них. Многим из вас он знаком. Это побратим Андремона.
Медон нашел Андремона взглядом в толпе заранее, еще до того, как заговорил, чтобы теперь указать на него красивым жестом. Я бы похлопала, но это будет чуть безвкусно и поспешно.
Андремон делает шаг вперед. Наверное, сейчас начнет громко возражать. Будет возмущаться, плевать им в лицо, смеяться над обвинениями Медона. Вместо этого он опускается на колени. Он делает это рядом с Минтой и берет в ладони его окровавленное лицо, не обращая внимания на раззявленное горло. Он шепчет мертвецу в уши слова, которые услышит только Аид, и еще мгновение обнимает его, а потом встает, с испачканными кровью руками и лицом.
Потом он произносит:
– Мой брат мертв. Я требую мести.
И его горящие глаза устремляются на Пенелопу. Но она смиренна. Она покорна. Как видно, происходит нечто такое, чего ей не понять.
– Твоего друга нашли с разбойниками, которых убили сами боги, – сурово говорит Медон.
– Если его нашли среди разбойников, так это потому, что он защищал вас! Вас, итакийских овец! Он был воином, он сражался!
– Каждый, кто видел там его тело, ясно понял, что он был не кем иным, как злодеем, союзником этих грабителей, – резко отвечает Медон. – Или ты хочешь подвергнуть сомнению разум всех этих мудрых слуг Одиссея?
Он широким жестом указывает на советников Итаки, получая удовольствие от представления; другую руку держит у груди, сжав кулак.
Андремон колеблется, снова смотрит на труп Минты, смердящий на каменистой земле. Его сердце шепчет извинение – я не знала, что он способен на это, – но у него есть работа, которую надо закончить. Минта бы понял.
– Если этот человек был другом врагов Итаки, то он был предателем по отношению ко мне.
– Предателем, который носил на шее твой драгоценный знак?
Медон раскрывает кулак, в котором лежит испачканный кровью камешек на кожаном шнурке. Андремон невольно поднимает руку к горлу, но там ничего нет. Где он был, когда в последний раз подвеска точно была на его шее? Когда в последний раз он чувствовал ее приятную тяжесть? Так ведь тогда, когда лежал рядом с Леанирой на липкой простыне, она держалась за его оберег и шептала: «Спи, любимый. Спи».
