На обратной дороге мне было весело с Фрагил. И ещё я много вспоминала об отце. Он был настоящим протестантом, «со всей протестантской этикой и духом капитализма», как он любил повторять, причём на русском языке, с его «невыведенным» акцентом. Но ему нравились также и некоторые русские обычаи, несколько раз мы приходили в ближний храм. Но всё же, образа семьи у меня явно не сложилось: обрушилась какая-то размеренность, проявились непроговорённые слова. Наверное, потому что на фоне усложняющейся жизни и ускорении жизненных ритмов тогда казалось немного неуместно говорить о глубоко личных душевных уязвимостях, да и в русском менталитете это считается непринятым и смешным. И я пыталась для себя тогда понять закономерность о том, что люди, выросшие в мировоззренчески разных культурах…. Им свойственны расставания.
For note:
Каждый из членов моей семьи продолжил существовать как отдельная единица, выстраивать свою жизнь, не заботясь о чувствах своих родных, с которыми он решил расстаться.
Да и у Тивентии Закревской, тоже, не лучше, и даже нет, её ситуация была другая – неописуемая. И ей, при сложившихся условиях, некому было даже рассказать о том, как ей непереносимо больно – между насмешками в школе и от того, что происходило у неё дома – от хоровода родных людей, которым было трудно передвигаться или что-либо вспомнить. Потом, этот хоровод уменьшался.
Они очутились с мамой одни, и через короткое время, Тивентия с её перегревами на телефонных звонках, которые были на работе, она повстречала музыканта, и решила для себя, что это человек всей её жизни. Но для него поиск развлечений и вечеринки были всем в жизни, в итоге, он уехал отдыхать на море с девушкой, внешне похожей на популярную фотомодель.
Тивентия ещё пыталась понять его, спрашивала: «почему?», музыкант стал безразличным к ней, а после этого стал звонить ей на работы. И этот жизненный опыт превратился для неё в короткое замыкание.
Как она это всё вынесла, не понимаю, и в кризисный момент чуть было не сдалась, когда собиралась отказаться жить, но мне удалось оказаться вовремя и рядом. Кажется, Тивентия – это тот человек, для которого любовь и семья–центр мироздания, и это для неё превыше всего.
А что для меня важно?
Я – человек, вобравший в себя дух европейской свободы, и мой папа – из древней линии рода, который берёт начало от прибывших на корабле «Mayflower», таких людей, как мой папа, настоящий американец, в мире очень-очень мало. Но меня не страшит ясный день и пустой дом, поэтому отчасти принимаю возможность такого развития событий, что не продолжу себя в семье, а только, насколько это будет возможно, продлю жизни родных, которые вырастили меня, и, вместе с этим, в каком-то смысле, и своё детство.
*
Моя рука в кармане тёплой кофты ощутила гибкий почтовый конверт с письмом Лирния для Тивентии. Да, я должна была его передать, но испугалась «перегрузить» её хрупкую нервную систему лишними переживаниями по ничего не стоящему поводу. Конверт был приятен на ощупь, и я строила догадки: что бы могло оказаться внутри него? Что такого он мог ей написать, и из чего сложены его ценности и чувства? Ведь у неё, это очевидно, остались чувства к нему. Что он за человек?
Он, конечно, как это по-русски (я посмотрела толковый словарь), Он…. не может быть слишком отвратным, иначе он бы ей так не запал в душу.
Думаю, он хочет казаться всем хуже, чем он есть. Не в силах сдерживаться, моя сила воли претерпела срыв, и распечатав, разорвав конверт, я прочла, написанное от руки, и адресованное девушке, которую практически считала своим родным человеком, я прочла чужое письмо.
*
For note:
Улёгшись после ужина, ночью я долго не могла уснуть, сопоставляя всё то, что знала и не знала. И когда сон, наконец, окутал, он был странным – соединял в себе все вещи, о которых я даже и не думала, и не вспоминала.
Например, сказку, которую мне в детстве читала и отчасти импровизированно рассказывала двоюродная сестра.
Тогда мы как раз готовились к отъезду, и мама собирала для этого необходимые бланки, и за мной присматривала кузина, в таких вещах, как все ли я сделала уроки, и вовремя ли ем и сплю. И вот сейчас я почему-то об этом вспомнила. Она присаживалась ко мне на краешек кровати, держа в руках толстую старинную книгу, и начинала рассказывать, и длилось это примерно около часа. Она говорила, что это волшебная книга, которая знает всё на свете и обо всех людях и тайнах.
