Никто не удивился женитьбе Симона Лебрюмана на мадмуазель Жанне Кордье. Лебрюман только что купил нотариальную контору Папийона; для покупки, разумеется, требовались деньги, а у мадмуазель Кордье было триста тысяч франков наличными в банковых билетах и в ценных бумагах на предъявителя.
Лебрюман был красавец мужчина и обладал известным шиком, шиком нотариуса, шиком провинциальным, но, как бы то ни было, шиком, а это редкость в Бутиньи-ле-Ребур.
Мадмуазель Кордье отличалась грацией и свежестью, грацией немного топорной и свежестью немного грубоватой, но, в общем, она была красивая девушка, предмет вожделений и поклонения.
Их свадьба перевернула вверх дном весь Бутиньи.
Все восторгались новобрачными; они же поспешили укрыть свое счастье под супружеским кровом, решив просто-напросто совершить небольшое путешествие в Париж после нескольких дней уединения.
Это уединение было очаровательно: Лебрюман проявил на первых порах удивительную ловкость, деликатность и чуткость по отношению к жене. «Умение выжидать — лучший путь к цели» — таков был его девиз. Он сумел быть одновременно и терпеливым и решительным. Успех был быстрый и полный.
Четыре дня спустя г-жа Лебрюман уже обожала своего мужа. Она не могла более обходиться без него, ей необходимо было весь день держать его подле себя, ласкать его, целовать, теребить за руки, за бороду, за нос и так далее. Она садилась к нему на колени и, взяв его за уши, говорила: «Открой рот и закрой глаза». Он доверчиво открывал рот, прикрывал глаза и получал отменно нежный, отменно долгий поцелуй, от которого у него по спине пробегали мурашки. И ему тоже не хватало ласк, не хватало губ, не хватало рук, не хватало всего себя, чтобы выражать жене свои чувства с утра до вечера и с вечера до утра.
Когда миновала первая неделя, он сказал своей юной подруге:
— Если хочешь, поедем в Париж во вторник. Мы будем вести себя, как любовники, а не как супруги: будем ходить по ресторанам, по театрам, кафешантанам — всюду, всюду.
Она запрыгала от радости:
— Да! Да! Поедем как можно скорее!
Он добавил:
— Кстати, не надо забывать о делах; предупреди своего отца, пусть он держит приданое наготове: я захвачу его с собою и заодно расплачусь с Папийоном.
— Я скажу ему завтра утром, — сказала она.
И он сжал ее в объятиях, возобновляя ту нежную игру, которая так полюбилась ей за истекшую неделю.
В следующий вторник тесть и теща провожали на станции дочь и зятя, уезжавших в столицу.
Тесть говорил:
— Уверяю вас: это неосторожно — везти столько денег в портфеле.
Но молодой нотариус улыбался:
— Не беспокойтесь, папаша, я к этому привык. Сами понимаете, при моей профессии приходится иногда держать при себе чуть не миллион. Благодаря этому мы по крайней мере избегнем множества формальностей и проволочек. Не беспокойтесь.
Станционный служащий объявил:
— Пассажиры на Париж! Занимайте места!
Они бросились в вагон; там оказались две пожилые дамы.
Лебрюман прошептал жене на ухо:
— Какая досада, не придется покурить!
Она отозвалась чуть слышно.
— Мне тоже очень досадно, только по другой причине.
Поезд засвистел и тронулся. Переезд длился час, но супруги разговаривали мало, так как старушки не спали.
Как только они очутились на площади вокзала Сен-Лазар, Лебрюман сказал жене:
— Если хочешь, дорогая, съездим сначала на бульвар позавтракать, а потом не спеша вернемся на вокзал за багажом и отправимся в гостиницу.
Она тотчас же согласилась:
— Конечно, поедем завтракать в ресторан! Это далеко?
— Да, довольно далеко, но мы сядем в омнибус.
Она удивилась:
— А почему не взять фиакр?
Он стал шутливо журить ее:
— Так-то ты экономишь? Фиакр на пять минут, по шести су за минуту — какая широкая натура!
— Правда! — сказала она, немного смутившись.
Приближался большой омнибус, запряженный тремя лошадьми. Лебрюман закричал:
— Кондуктор! Эй, кондуктор!
Тяжелая карета остановилась. И молодой нотариус, подсаживая жену, сказал ей скороговоркой:
— Входи внутрь, а я заберусь наверх, хоть одну папироску выкурю до завтрака.
Она не успела ответить; кондуктор взял ее под руку, помог подняться на ступеньку, втолкнул внутрь, и она, растерявшись, повалилась на скамью, с недоумением глядя в заднее окошко на ноги мужа, карабкавшегося на империал.
Потом она замерла между толстым господином, пахнувшим табаком, и старушкой, пахнувшей псиной.
Все остальные пассажиры, молча сидевшие в ряд, — лавочник, работница, сержант-пехотинец, господин в золотых очках и шелковом цилиндре с огромными полями, загнутыми в виде водосточных желобов, две хмурые и важные дамы, которые всем своим видом словно говорили: «Мы, правда, находимся здесь, но заслуживаем лучшего общества», — две сестры милосердия, девушка без шляпки и факельщик — все они казались собранием карикатур, музеем гротесков, вереницей шаржей на человеческие лица и напоминали шеренгу тех смешных паяцев, по которым стреляют в ярмарочных тирах.
От толчков омнибуса головы пассажиров дергались, их дряблые щеки дрожали; грохот колес одурманивал всех, и они казались придурковатыми, сонными.