26. IX.1976. Вечер. Какое облегчение! Счастье какое! Жизнь прожита, и все мучения из-за собственной дурости теперь в прошлом.
Восхищаюсь собой? Тем, что все снес? Отчасти да, только это не восхищение. Что-то вроде удовлетворенности бегуна, который оказался не первым, даже скорей из последних, но прошел дистанцию до конца.
Даже завалящая вещь благодарно отзовется, если отнестись к ней с уважением. (Фраза, приснившаяся 20.II.1978 и записанная наутро.)
Потрясающе. Дом. Высоченный. Окруженный воздухом. Стоит. Посреди голубого неба.
О предметы моих вожделений, ради которых я был способен на любой аскетизм, любые неистовства и геройства, до чего же горько теперь думать о ваших губах, руках, грудях, животах, отданных сырой земле.
(И здесь «Найденные странички» кончаются.)
Из-за контраста между телесной немощью и тем, что он сотворил, возникает недоверие к автору. «Как? Неужели я все это написал? Пожалуй, придется поверить в участие неких сверхъестественных сил».
Жалоба классика, то есть поэта, который не занимался авангардистскими исканиями, а шлифовал язык своих предшественников: «Но ведь я прекрасно знал, сколь малая часть мира попадается в сеть написанных мною фраз. Словно монах, обрекающий себя на аскезу, мучимый эротическими видениями, я искал в ритме и гармонии синтаксиса прибежища от страха перед собственным хаосом».
Что за жизнь, что за судьба! Не влезает ни в какую схему причин и следствий, изобилует пробелами, которые удается заполнить только благодаря чудесному божественному вмешательству.
Кто выше, кто ниже. Наверное, ничего нельзя достичь без убежденности в собственном превосходстве. А ее обретаешь, если смотришь на достижения других словно в перевернутый бинокль. И потом трудно освободиться от ощущения, что кому-то нанес обиду.
