Отношение между хозяином и прислугой, которое мы выяснили выше в связи с иерархией жилища, выступает здесь еще в большей степени. Здесь, где мы наблюдаем иерархию по отношению к главному потестарному фактору этого общества — королю, — довольно отчетливо обрисовываются, по крайней мере, в общих чертах, те общественные условия, которые воспитывали и делали необходимым такое отношение. То, что король снимал свою ночную рубашку и надевал дневную, было, без сомнения, функционально необходимо; но в общественном контексте это событие, как мы видели, тут же наполнялось другим смыслом. Король превращал его в привилегию для участвовавших в этом действии знатных особ, отличавшую их от других. Старший спальник имел преимущественное право помогать при этом. Было в точности установлено, что это преимущество он мог уступить только принцу, и никому больше[82], и так же точно обстояло дело с дозволением или правом участвовать в одном из посещений. Это участие и это право не имели никакой полезной цели того рода, о котором мы обычно спрашиваем. Но каждый акт в ходе этой церемонии имел точно определенную по рангу ценность, которая сообщалась участвовавшему в нем лицу, и ценность такого акта — надевания рубашки, первого, второго или третьего посещения и т. п. — в известной мере приобретала самостоятельное значение. Она — подобно тому, как мы отметили это выше о дворе дворца или украшении дома знатного дворянина, — становилась
Этот «фетишистский» характер каждого акта в этикете достаточно отчетливо сформировался уже в эпоху Людовика XIV. Но при нем все еще сохранялась связь с определенными первичными функциями. Король был достаточно силен, чтобы своим вмешательством всегда суметь предотвратить совершенно «холостой ход» этикета, подавление его первичных функций вторичными[83].
