Исследователи-филологи отмечают несомненное влияние Кастильоне в мемуарах Екатерины II, написанных на французском и обращенных к европейскому читателю; но это остается фактом немецкой, а не русской культурной истории. На родине принцессы Софии, будущей императрицы всероссийской, «Придворный» и в XVIII веке продолжал пользоваться громадным уважением. Но в Россию он не проник даже в екатерининское царствование. Читая (и почитая) европейских авторов, ценивших Кастильоне и ссылавшихся на него, наши интеллектуалы того времени сами до его книги не добирались. Ее не упоминают ни «русский путешественник» Николай Карамзин, ни Константин Батюшков, прекрасно знавший итальянский язык и литературу и проживший несколько лет в Италии, ни Василий Жуковский (называем имена самых европейски ориентированных наших литераторов). Не найдем мы ссылок на «Придворного» и в сочинениях Пушкина.
И все-таки нельзя сказать, что огромное влияние, которое оказала книга Кастильоне на культуру Европы, не бросило никакого отблеска на культуру русскую. Через своих учителей начала XIX века – французских и английских авторов – развитые представители русского дворянства восприняли идущую от Кастильоне идею благородной непринужденности (или «небрежности»), свободы, простоты в манере держать себя и одеваться, в делах воинской доблести, в искусстве. Естественной парой этой непринужденности мыслилась «грация» – еще один знакомый нам термин Кастильоне.
«Что за красноречие, что за прелесть слога, какая
такой образ поэта рисует в стихах 1817 года Батюшков[94].
«Грация» в соединении с «небрежностью» станет одним из излюбленных мотивов поэзии Пушкина.
Это еще лицейские стихи (1815), но и в зрелые годы Пушкин напишет в похвальной рецензии о стихах Федора Глинки: «
Влияние писателя-итальянца, конечно тоже опосредованное, чувствуется у Пушкина и в характеристиках его героев. Татьяна Ларина, Маша Троекурова («Дубровский»), Лиза Берестова («Барышня-крестьянка») – эти и другие милые поэту образы подлинного женского аристократизма, непременно сопровождаемого простотой, неухищренностью, достоинством, целомудрием и верностью, явственно несут на себе печать канона, данного в книге Кастильоне[97].
Только в самом конце XIX века встречаем мы едва ли не первое прямое упоминание Кастильоне одним из знаменитых русских.
«Прочел прекрасную книгу Кастильона. Это был истинный христ[ианин] 16 века»[98], – записывает в своем дневнике Лев Толстой.
Нужно с самым пристальным вниманием отнестись к этой характеристике, единственной в своем роде. Так ни до, ни после Толстого о нашем герое не говорил никто. Замечание русского писателя представляется нам зорким, а формулировка – весьма емкой. Напомним, что к 1895 году он уже начал работу над «Отцом Сергием», «Фальшивым купоном» и будущим романом «Воскресение», дописывает «Хозяина и работника». Все эти вещи напрямую связаны с его религиозно-нравственным учением. В них Толстой проповедует, служа учению Христа так, как его отныне понимает.
«…Говоря: я христианин, я не говорю ни то, что я исполнил учение, ни то, что я лучше других, я говорю только то, что смысл чел[овеческой] жизни есть учение Христа, радость жизни есть стремление к исполнению этого учения, и потому все, что согласно с учением, мне любезно и радостно, все, что противно, мне гадко и больно», – пишет Толстой в 1881 году. Значит, то же самое чувство он обнаруживает и в авторе «Придворного»?
Постараемся пояснить, как мы понимаем его мысль.
Толстой видит, как все нити повествования в книге Кастильоне сходятся в одну точку, к вдохновенному завершающему гимну Любви, – и узнает в нем новозаветное: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог [пребывает] в нем»[99].
